Язык вновь стал ощутим, болел в прикушенном месте. Стало жутковато от мысли: а что если бы откусил кончик?
– Роботу смазали шестерёнки, – подумал, чувствуя солоноватость крови во рту.
Табло таймера высвечивало зелёным, мертвенным светом начало шестого. – Наверное, вот так Алексей после инсульта всегда ощущает свой язык, – ужаснулся Сергей и вспомнил отварной язык, нарезанный на закуску.
Он прикрыл глаза. Язык на столе дымился и начал шевелиться.
Его стало подташнивать.
Пальма почёсывалась в офисе, громко и яростно стучала коленкой об пол.
– Как соски набухли, расчесала, – сказал Виталий, – похоже на ложную беременность, течка закончилась.
Полотенце развесил на верёвке. Свет падал из-за шкафа в приоткрытую дверь офиса.
– Стесняется своей худобы. Совсем на подростка похож. Хуинький-хуинький, маинький-маинький, – подумал без эмоций, через тяжесть в голове и высокую температуру.
Он провалился в небытие, не успел отреагировать на новость и пожелать Виталию удачного полёта. Даже фразу приготовил про равное количество взлётов и посадок, но пропустил момент, когда Виталий уходил. Проснулся оттого, что Пальма старательно лизала его в ухо широким, лечебным языком, должно быть, просилась на прогулку.
Он не понял – горячий ли у собаки язык. Почувствовал лишь обильную влагу.
– Эх, собака, добрая душа! – привстал, облокотился о край постели, обнял. Пальма не сопротивлялась такой фамильярности. – Любовь. Большая, как собака. Или лошадь! Есть ли у любви границы, чтобы так думать? Пыхтишь, как котёл паровой, Пальмейда Марковна, а КПД – четыре процента. Нет – больше. Спасаешь двух затворников. Одного – раненого. Выносишь с поля боя. Душа – категория неявная, блуждающая, неуловимая. Летящая или давящая? Где ты прячешься, душа? – громко спрашивал Сергей в пустоту сарайчика. – В какой части тела, мира… в каком времени. Откликнись, где ты? Если у человека нет души? Это возможно? Ведь рождаются со всякими отклонениями! Ну вот – нет у него души! Он что – животное после этого? И наоборот. Ведь вот – Пальма, душевное существо. С понятием… с пониманием. С безмерной, бескорыстной любовью. Для неё не существует красного флажка с надписью «Не любить – убьёт»… и череп такой… лысый – с пустыми глазницами. Или – «Опасно! Любить запрещается»! В библии сперва – «возлюби», а потом такой забор – к любви не прорваться. Столько оговорок, ограничений. Пытаются её, нечаянную птицу певчую, прутьями огородить…
Мысли путались, так было жаль себя и Пальму, безответную скотинку.
Пальма отстранилась мягко, вежливо, лизнула размашисто и широко языком, словно уговаривая отвлечься от горестных мыслей.
– В какой части мозга живут «тараканы»? Во всём пространстве черепной коробки? Нет! Там, где есть крошки и вода!
Он потрогал непослушными пальцами исхудавшее лицо, нащупал под тонкой кожицей круглые края кости глазниц, остриё треугольника носовой ямки между хрящиком и промял небольшое углубление, дёсны, зубы через скулы почувствовал. Представил весь череп, прошитый каким-то оверлоком, затейливой змейкой соединённых долей, кожу лба подвигал. Стало невыразимо грустно. Тихо и горячо пролились слёзы бессилия по впадинам щёк, и ему почудилось в тишине, что он слышит, как они шуршат, натыкаясь на щетину, дробятся на атомы, и рассеиваются, и не вытереть насухо эту влагу, и она словно тянет своей тяжестью его за подбородок книзу.
Он провёл пальцами, словно борозду проделал, русло небольшое, чтобы влага легче стекала, укололся волосками щетины, чужие пальцы задрожали от слабости. Мелко, противно.
Разлепил мокрые ресницы, открыл широко глаза. Из тёмного угла выпорхнула летучая мышь, упала вниз, чиркнула угловатым крылом у лица, взмыла ломаной траекторией, воздух коснулся лица краткой прохладой. Мелькнула, через шкаф перевалилась и в открытую дверь «в офис» бесшумно исчезла, растворилась в тишине. Он отметил это вяло в воспалённом мозгу.
Он неожиданно заплакал. Теперь уже открыто, не таясь, радуясь этому. То ли от ломкого голоса в пустой сараюшке, то ли от собственной опустошённости и одиночества, то ли от молчаливого понимания на запредельном уровне умной собаки рядом. Возможно, просто от того, что, кроме влаги, ничего не принимал, она скопилась в избытке, просилась через край и требовала выхода ещё и через поры, вынося простуду на поверхность.
Пальма вертела головой, словно вместе с ним прислушивалась к бреду больного человека – а не откликнется ли кто? Но чуткое собачье ухо не улавливало звуков в предутреннем мороке больного, она лишь волновалась за него, скорбела вместе с ним и будто с поля боя вытаскивала на постромках на чистое пространство, туда, где была нормальная жизнь, нет болезней, улыбались красивые люди.
Он почувствовал сильную жажду, хотел встать, сходить на кухню, напиться. Пальма внимательно следила за ним.
Сергей был благодарен ей. Он уронил лёгкое тело на еле скрипнувшую раскладушку и улетел в бездну забытья, так и не сходив на кухню.
