Сегодня мы имели дело с еще большей проблемой. Давид был от рождения лишен страха как будущий воин – но ведь именно страх формирует на ранних этапах чувство самосохранения. И мы пытались сформировать это чувство, исходя из данности – новых эволюционных условий. В цивилизованном мире Давид, наверное, и правда без труда стал бы царем, но вот столкнувшись с вампирами, он подвергнется особенно изощренному испытанию… Как убедить его избегать до поры до времени встреч, к которым он будет стремиться всем своим существом?! Единственный выход, который я видела, – найти сыворотку, которая сделала бы его неуязвимым перед их укусами. И тогда можно вполне допустить самые ожесточенные драки, не буквально, я скорее имею в виду психологические схватки, но они были бы на грани смерти… Получив преимущество в виде вакцины, Давид многому научится, многое осознает, ко многому привыкнет, умеренно рискуя, сражаясь на равных. А пока ему оставалось тренироваться лишь «понарошку», осваивая искусство боя с помощью наших отцов, и изучая сущность вампиров с наших слов.
Я смотрела на Давида и вспоминала Вальку. Пару раз я видела Валькиных детей. С каждым поколением Давид и его дети будут все дальше отрываться от рода Вальки. Все шире будет разливаться водораздел жизни и существования между людьми и «людьми». Кто наследует землю? Паразиты и их послушный носитель или наши, вынашиваемые из последних сил божьи дети?
– Сона, расскажи мне о Соне. Когда ты осталась без дома, как это произошло?
Я улыбнулась его вопросу. В отличие от меня у Давида был дом, и, как бы он не стремился вырваться на свободу, его дом был ему дорог, и он, в тысячный раз совершая мысленный побег, понимал, что его привязанность к «родному гнезду» будет ему мешать. Уже мешает.
– Когда-то каждый из нас даже помыслить не мог о том, что у него не будет дома. Мы были всей душой привязаны каждый к своей коробке. Обычные люди не понимали бродяг, бездомных, их выбор казался нам слабостью, а ведь эти «несчастные» куда в большей степени напоминали птиц небесных. Мы так обросли материей, так прикипели к своей скорлупе, что забыли, как вылупляться на свет божий. Мы стали так зависимы от мира вещей и беспомощны, что сейчас это уже кажется странным. Помнишь, я рассказывала тебе, что жила в Доме писателей. Во время Страшных дней там уже жили не писатели даже, а их потомки, те, кто писал с трудом и полную ерунду. Тем не менее эти люди одними из первых поняли, что происходит с этим миром. Мы тогда общались в интернете, в мессенджерах – соседи всех домов в городе собирались в группы и обсуждали бытовые проблемы, ну, например, куда написать, чтобы дали горячую воду, делать ли капитальный ремонт труб, понимаешь?
Давид кивнул, он много слышал от меня рассказов про интернет, Фейсбук, мессенджеры и, конечно, про быт горожан.
В этой группе мы вычислили друг друга – те, кто уже прозрел. Опасаясь доверять чатам, мы стали встречаться друг у друга в квартирах, обсуждали, долго ли продлиться «холодная война». Нападения в открытую на улицах уже случались, но пока наивные москвичи неслись писать заявления в милицию, звонили в службу спасения, и скачивали информацию из сети о массовых случаях помешательства. А мы – будущие повстанцы – уже знали, кто наш враг. Одним из соседей был Эдуард Соломонович, который первым сказал о том, что наш дом весьма сомнительная крепость. Однако, как уйти в город с ковриками и чайниками под мышкой, мы себе тогда тоже не представляли. А что касается меня, то я собиралась оставаться до последнего, потому что верила, что Лева вернется…
Я запнулась, мой голос дрогнул. Я давно не упоминала имя мужа вслух. Давид вздрогнул, посмотрел в глаза – он сострадал мне всей душой, но его очень интересовал Лев. Когда я вспоминала о нем, мальчик словно замирал, ловил каждое слово и бережно, штрих за штрихом прикладывал к рисовавшемуся в его воображении портрету. На этот раз ему не повезло, я продолжала рассказывать о доме, а не о муже.