Я шла и думала о том, что грядущая встреча с вампиром меня не пугает. Но, если бы сегодня меня ждал человек из прошлого, вот такой вот милый тюремщик, или полицейский, или похожий на них представитель гнилой системы, я бы снова воспроизвела такую ядовитую дозу страха, от которого было бы впору умереть и вампиру, и мне самой. Сегодня люди либо превратились в скотов, слишком тупых и слабых, чтобы причинить кому-то вред, либо видели только одного врага и понимали, что бояться его нет смысла – от него нужно бежать. Бежать уже не так как раньше, без оглядки и бездумно, а бежать, заманивая в ловушку, приучая себя постепенно к мысли, что перевес сил не всегда останется на их стороне. Живое обязательно победит. Живое, неспособное причинить вред себе подобному, обязательно победит неживое, питающееся кровью живых. И все живое было теперь так же ценно, как собственная душа. Наконец-то.
Я иду вдоль реки, мои ботинки утопают глубоко в темной жиже. Молодая зелень стремится навстречу солнцу, оживает природа. Слева от меня еще недавно мрачный лес наполнен звоном и шелестом жизни. В лесу я всегда думаю о маме. Она ассоциируется у меня с природой в любое время года, но особенно остро весной. Наверное, если бы я только родилась, то была бы уверена, что родилась в самый лучший момент из всех возможных, – впрочем, это была не моя черта характера, а Сони. Соня любила жизнь во всех ее проявлениях: в мрачной неизбежности, в легкости и непоследовательности, она так и умерла во мне ребенком, который ничему не удивлялся и все принимал как данность. Такой Соня была и с мужчинами – она принимала их как явление природы, любыми и разными, и, возможно, именно это и делало ее в их глазах привлекательной?! Слабость и вместе с тем жизненная сила – это очарование непосредственности, которая понятия не имеет о том, что чувствуют те, кто на нее смотрит. Сейчас, внутренне настраиваясь на грядущее «интервью с вампиром», мне как никогда нужна была Соня. Ее искренность и в то же время готовность в любой момент сменить курс, ее маниакальная внимательность к собеседнику, но при этом не отключающийся внутренний компас и самоощущение себя здесь и сейчас. Ее умение соблазняться и соблазнять – не сознательное, природное, естественное… Так море зовет купаться, горы – залезть на них, коты – их погладить. Но в то же время нельзя было ни на минуту забыть себя. Когда тебя кусает вампир, ты теряешь волю. Это не очевидно, это неоднозначно – это приходит изнутри, зависимостью, туманом и мороком. Так иногда действуют антидепрессанты – ты словно наблюдаешь со стороны свое меняющееся настроение, и почему-то позволяешь ему меняться. Когда тебя кусает вампир, ты проникаешься им, он становится тебе родным и близким – он словно встраивает себя в твою структуру ДНК само собой разумеющейся надстройкой. Принять и не принять это «чужое» – сложно. Так я сейчас чувствовала в себе Фельдмана. Фельдамана, который кусал меня, не совращая, – одержимый голодом. Я чувствовала его в себе, но я могла контролировать себя – я помнила, что он – не я. Помню, как однажды один священник учил меня: «Мы не суеверны не потому, что не верим в потустороннюю силу и не осознаем ее. Мы не заигрываем с ней. Наше дело – смотреть в сторону Бога, а не оборачиваться по сторонам. Не показывай язык зеркалу, вернувшись домой за забытой вещью, не показывай дьяволу, что он тебе интересен. Не играй с ними – ты тупое орудие Добра. Вот и будет с тебя». Так и я, чувствуя, как Фельдман во мне путешествует ядом по венам, игнорировала его присутствие, точно зная, что моя кровь победит этот яд. И скоро мне предстояло принять новую дозу.
Переправившись через канал на плоту, я отправилась к месту, где стояли лодки. Конечно, я ценила свою (ей было привычнее управлять), но мне еще предстоит искать ее по городу. В мире повстанцев вещи больше не принадлежали кому-то одному, по крайней мере, мы боролись с этим – каждый в самом себе. Никто никогда не обвинил бы тебя вслух, что ты взяла «его вещь», никто бы никогда не заметил, что у тебя появилось слишком много барахла, но каждый внутри себя знал, что если кому-то чувство собственничества и вредит, то лишь тому, кто его испытывает. Мы могли приручить животное, но это значило бы лишь нашу ответственность перед ним, а не власть. Мы могли иметь свое оружие, к которому естественным образом привыкаешь во время боя, но мы жили с ощущением, что можем оставить его в теле врага в любой момент. В нашей жизни не было ничего, от чего бы мы не смогли отказаться в течение тридцати секунд, и эта легкость была необходима, чтобы совершить путешествие в новый, светлый мир, который мы надеялись отвоевать у вампиров.