– Я уважаю твою силу, Сона. Я горжусь тобой. И да, Елочка перерастет тебя – она не будет бегать от вампиров, как мышь от кошки. Но я никогда не позволю себе забыть, какой ты была раньше, – пусть даже это выдуманный по рассказам образ, несколько фотографий, и то, что я чувствую глубоко в себе. Ты не можешь запретить мне этого – любить и за силу, и за слабость. Да, моя женщина будет сильной и мудрой – Елочка должна быть как ты, сильнее тебя… Но я бы хотел, чтобы она была как Соня, а не как Она. Не спрашивай меня, почему я так думаю. Я не знаю, как правильно, но когда-нибудь смогу тебе объяснить.
По нашим меркам Елочка была еще совсем ребенком, но ее уже определили женой Давида. У наших детей должно быть будущее: и пары, и семьи, и дети. Из-за нашего поколения, разбившегося об вампиров на ошметки, преемственность могла пострадать, утраченную модель семьи следовало латать, и лучше было взять надежные образцы. Мы возрождали институт брака искусственно, не изобретая велосипед, а припомнив некоторые порядки патриархата. Елочку Давиду выбрала я, точнее, не совсем так. Начну эту историю с самого начала.
Нетрудно догадаться, что Матерью Елочки была Ель, получившая это прозвище за свою могучую комплекцию задолго до того, как мы заметили в ней странные, но такие желанные нами всеми изменения. В материнстве Ель была страшна, но ко мне она питала особую слабость (впрочем, до сих пор ее собачья преданность несколько меня утомляет). Во время родов двум из отцов (причем один из них был и отцом биологическим) удалось как-то подступиться к ней, чтобы проконтролировать процесс, а меня позвали уже в конце, когда младенец кричал. Его нужно было обмыть, проверить дыхательные пути, запеленать и отдать обратно Матери. Я оказалась в Храме случайно, но кстати. Отцы решили, что, учитывая доверие, которое питала ко мне Ель, новорожденного следует вручить мне. Елочка орала, не переставая – страшно, надрывно, как еще не кричал ни один ребенок у нас в общине. Когда мне передали ее в руки, я посмотрела на нее и чуть не уронила от неожиданности. Елочка замолкла и смотрела мне в глаза не мутным младенческим взглядом, а сверлила двумя буравчиками внимательных зрачков, так, как будто уже была профессором. Она смотрела так, будто я еще с прошлого века должна ей полтинник и никак не отдаю. Мы смотрели друг другу в глаза, и тут мне все стало понятно – я и правда должна была ей кое-что ценное, кое-что, чем дорожила больше жизни. Если до тех пор, и меня, и моих современников еще мучило множество вопросов о том, как будут наши дети, выращенные одиночками и кочевниками, строить семьи, то теперь в моей голове все встало по своим местам. Елочка уже родилась, точно зная, что ей принадлежит Давид. Ей не нужно было просить кого-то о нем, не нужно было никому ничего объяснять (включая его самого). Она была ему предназначена, и это знание родилось вместе с ней и внутри меня. Как послание откуда-то свыше…
Тема рождения детей была для нас со Львом болезненной. Больше всего на свете я ненавидела вопросы о детях. Врать Соня не любила, а говорить правду не было смысла – даже муж меня до конца не понимал. Животный страх перед беременностью и родами поселился во мне еще в детстве, по крайней мере я обнаруживала его в себе с того момента, как осознавала и помнила. Все началось с кошмаров в период созревания и прогрессировало вплоть до момента, пока эти проклятые кошмары не стали грезиться мне наяву. Первое видение посетило меня еще задолго до встречи со Львом и тем более с Ритой – лет в двадцать с небольшим, когда я переживала свою первую несчастную любовь. Впрочем, любовь была вполне счастливой, была бы – если бы не эти проклятые видения. Как и любая влюбившаяся девчонка, я мечтала только об одном: выйти замуж за объект мой страсти и нарожать ему кучу малышей. Но что-то пошло не так. Чем сильнее я влюблялась, тем больший ужас испытывала перед собственной зависимостью, невозможностью совладать с собой, неизбежностью слияния нас в одно целое. Иногда я казалась себе лисой, которая, попав в капкан, отгрызает себе по живому лапу, лишь бы спастись из плена. Как же было больно – убегать от того, к кому тянет все твое существо, и как, наверное, это было странно наблюдать со стороны. Мне казалось, что мир сужается, что мысли бегут в моей голове все быстрее, что весь мир вокруг пытается мне что-то объяснить, подать знак. Что-то неминуемое и ужасное как будто зрело и крепло внутри меня вместе с моей любовью. Что-то могущественное и древнее, разбуженное случайно выполненным мной ритуалом, хотело вырваться в мир.