Однажды ночью я проснулась от того, что моя квартира наполнилась голосами множества людей, которые о чем-то спорили. Я начала прислушиваться и вдруг поняла, что все эти голоса раздаются не в пустой квартире, а в моей голове. «Ну здасьте, приехали – шизофрения», – уныло поставила я себе диагноз. Тем не менее не прислушиваться было невозможно, во всем этом хоре я пыталась услышать самый важный для себя голос – голос моего любимого. Но вместо него стали раздаваться голоса из прошлого, словно записанные на пленку, и мой голос был среди них. Из давно забытых дней воскресали короткие истории, диалоги, фрагменты моего прошлого, а голоса даже давно позабытых знакомых обличали меня в преступлениях, которые я с ужасом вспоминала одно за другим. Плачет мальчик. Это тот, в санатории, которому я в четыре года пробила камнем висок. Я помню! Вот я груба и отказываюсь помочь сокурснику – он покончит с собой спустя несколько месяцев. Вот обсуждаю за спиной свою лучшую подругу. А вот смеюсь – зло, звонко над чьей-то болью. Я вижу себя словно со стороны – жестокую, подлую, недостойную любить, недостойную жить. Сначала эта трансляция прошлого показалась мне ужасно смешной. Я стала хохотать – не помню, чтобы когда-нибудь мне было так смешно. Кто бы знал, что можно слушать такую увлекательную передачу, не включая радио?! Я смеялась и смеялась над собой, над этим идиотским миром, в котором все – слабые, тщедушные, комки жалкой ничтожной боли и малодушия. А потом смех иссяк, как и силы, как противодействие этой необходимости покаяться – принять на себя вину, расписаться в ней – под каждой строчкой своей нелепой бессодержательной жизни.
Я схватилась за голову и закричала: «Меня же невозможно простить, Господи! Такое нельзя прощать – я худшее, что было на земле!». И смех сменил поток слез. И я никогда так не плакала, ни на одних похоронах, ни от какой боли, не помню, чтобы так горько мне приходилось плакать. Я плакала и просила у кого-то прощение – у всех и одновременно у кого-то одного, не называя его имени, не смея называть его имя.
И голоса затихли. И в темной комнате стало светлее, словно стены начали таять, словно они рассыпались и сами превращались в свет – и он был уже такой яркий, и я пошла на него, совершенно ясно осознавая, почему я туда иду, понимая, что умираю. И было так спокойно, так легко, потому что меня прощали – и я прощала. Все-все обиды, первые горькие детские воспоминания, лица тех, кто успел причинить мне боль, – все они проносились мимо – и всем я торопливо улыбалась, отпуская каждого глубоким вдохом и выдохом. И когда я уже даже перестала дышать и чувствовать свое тело, я услышала его голос:
– Ты кое-кого забыла, Соня!
– Кого?
– Ты забыла простить себя.
– Нет, нет, только не это – себя я не могу, Господи, себя не могу. Я хочу остаться, я хочу остаться здесь, мне здесь самое место!
И словно кто-то выбросил меня из этого преддверья Света, из мягкого теплого поля – швырнул о стену, выплюнул из пространства, где могут остаться лишь простившие и прощенные, очистившиеся от скверны страха и нелюбви. Я сжалась в комок в темноте, прижавшись к ледяной стене, уже другая – такая же, в сущности, дура, но с незыблемым знанием о том, что есть и другая сторона света.
Еще я теперь знала, что есть потусторонний мир. Что в любой момент, когда облокачиваешься на стену, она может провалиться под твоей рукой. В любой момент нездешние голоса могут обрушиться на тебя, независимо от того, знаешь ты их обладателей или нет. Им дела нет до того, хочешь ли ты их слышать или сходишь с ума от страха перед Вселенной, о которой ничего не знаешь. И они снова были здесь, эти голоса, они вернулись и шептали мне, что нельзя сопротивляться, когда любишь. Они говорили, что я обязательно забеременею и рожу. И тот, кем я забеременею, будет сильнее всех, сильнее бога, больше света. И от ужаса я кричала и рвала на себе ночную рубашку, пока не обессилила и не потеряла сознание.
Я отходила от того случая много месяцев. Сначала мне казалось, что я все-таки беременна – тем страшным, кто сильнее бога и больше света. Голосов я больше не слышала, хотя первые недели в ушах шумело и иногда, словно попискивал радиосигнал, пробиваясь сквозь многочисленные помехи. Я ходила в церковь, я постилась месяцами, я плакала и отказывалась видеть друзей и близких. Знакомые советовали моей маме поместить меня в сумасшедший дом, но она отвечала им: «Оставьте ее, она к Богу идет». Мой возлюбленный бежал постыдно и трусливо, но я не пыталась его удержать – я боялась его еще сильнее, чем он меня. Я больше не чувствовала себя нормальной в этом мире, и прошло много лет, прежде чем Лева заставил меня поверить, что я не сумасшедшая. Он не сбежал. Не сбежал, даже когда узнал, каково это – чувствовать, как под твоими руками тают стены, и знать, что мира, в котором живешь, не существует. По крайней мере в голове женщины, которую любишь. Он не сбежал, когда я сказала ему, что у меня никогда не будет детей. Не сбежал … Наверное, это я сбежала?!