Как часто бывает после истерики, я почему-то зевнула. «Вот ведь, проклятые», – проворчала я и побрела искать плот, чтобы сплавиться на нем до острова. Сева не врал: не то, чтобы вода была особенным препятствием для вампиров. Она просто застилала все пеленой вокруг них, приглушая слух, зрение, обоняние, стирала все ориентиры. Я чуть не проплыла нужный мне поворот, хотя, разумеется, в полной мере не испытывала то, что чувствуют на воде вампиры. Самое сложное было добраться до реки, но теперь, по ней я доплыву до Терехово. Мне казалось, что этот гаденыш внутри меня растет с каждой минутой, от боли все разрывалось, по крайней мере ощущения были именно такими. Больше всего меня беспокоило, что я не доберусь до Храма, не успею ничего предпринять. «Нужно только сделать остановку», – подумала я, когда меня совсем укачало. По воде мне пришлось сделать огромный крюк через весь город. Почему-то меня потянуло проплыть часть пути по водоотводному каналу Яузы. Не то чтобы это сокращало путь – но мне как никогда в жизни хотелось домой, в Замоскворечье. Там я и сделала остановку, привязав плот у Третьяковского причала. Выбравшись на сушу, я вскарабкалась на ступени у Лужковского моста, устланные полуистлевшими досками. Это было некогда мое любимое место для спокойных одиноких вечеров – между работой и домом. Передо мной открылся вид на замоскворецкие домики, старую школу им. Белинского, Лаврушинский переулок, а вдали виднелся серый дом со смешной башенкой, в котором, по заверениям моей бабушки, когда-то выкармливающей внучку кашей, жил страшный Момка. Дом стоял – суровый, величественный, он не звал меня, но и не прогонял. Мой дом опустел, но мне казалось, что в нем еще теплится жизнь, как и во мне – человек.
Я сидела, глотая слезы, чувствуя, что остановилась здесь не просто так. И тут пришло время для Севиного сюрприза. Он вышел на связь так же неожиданно, как когда-то Рита, водрузившись в моем сознании как изображение в Скайпе. Глядя на него, я удивленно отметила, что он как будто постарел. Глубокими бороздами тянулись носогубные складки, уголки губ опустились, он посмотрел на меня исподлобья, и я заметила, как много продольных морщин перечерчивают его лоб. Глаза цвета бутылочного стекла смотрели внимательно, изучающе, словно силясь заглянуть в недоступную для него душу.
– Как ты?
– Ты знал, что сможешь потом выходить на связь со мной, как Рита?
– Да, она разрешила.
– Так это была ее воля, не твоя?
– Всегда. – Он опустил глаза и посмотрел в сторону. – И это должен был быть Фельдман. Но ты решила иначе.
– Я решила?
– Мы решили.
У меня снова на глаза выступили слезы. Я все понимала – это была война, и я ее проиграла. Ниже достоинства кидаться шахматными фигурами в противника, позволив загнать себя в угол. Но я ничего не могла с собой поделать. Сева значил для меня больше, чем друг, и больше, чем враг. Так было всегда – задолго до ночи, проведенной в «Ривьере», до наших скитаний по разрушенному миру. В нем продолжало жить мое детство, дружба наших родителей, в нем начиналось все, во что я когда-либо верила. Я не чувствовала ни обиды на мнимое предательство, ни разочарования, я не считала себя обманутой, какой-то частью своей души, я знала, что он продолжает меня любить – тем немногим, что у него осталось: памятью, наверное, памятью…
– Ты бы убила меня, если бы могла?
– Нет, я бы не смогла.
– И я. Послушай, я бы мог пожертвовать этой мертвой бесконечностью, если бы ты позвала меня.
– Куда бы я могла позвать тебя, дорогой?
Говоря это, я махнула рукой в сторону Дома писателей – пустого, разоренного, обесчещенного…
– Куда бы я позвала тебя? Что можно противопоставить мертвому бессмертию, если живое умерло много десятилетий назад?! Все, что у меня есть, этот демон, который зреет внутри меня с каждой минутой, и вероятнее всего, убьет при рождении… Это все, что мы в конце концов смогли дать миру. Все, что я вынуждена тебе предложить.
Он пристально смотрел мне в глаза, как будто хотел что-то сказать, но мучительно сомневался. Потом опустил глаза, сцепил руки в замок и поднес указательные пальцы к губам – словно в последнем порыве скрыть за ними рвущуюся наружу правду.
– Этот демон… Этот ребенок… Соня, он и есть вакцина, которая сделает людей неуязвимыми к яду вампиров. Да, да, я все знаю – и про то, что ты искала нашу кровь, чтобы Лобовский взял ее за основу и разработал сыворотку, знаю, зачем провожал тебя в Бутово, я знаю про Давида. Кровь нашего ребенка и есть готовая вакцина, ничего не нужно изобретать! Смесь света и тьмы, она дополняет недостающими качествами оба вида. Если ты отдашь ребенка вампирам… Но ты же так не поступишь, правда? Так что, милая, мы все-таки сумели дать миру людей больше, чем ты думаешь.