Но непростым делом было заставить индейцев согласиться с этой мыслью, трудно было рассчитывать на успех. Шарль прибег к решительной мере: сняв с себя ожерелье-талисман, он подошел к молодому индейцу и надел это чудодейственное пиаи ему на шею.
Шарль не ошибся в расчете. Передача талисмана, совершенная Шарлем с таким важным видом, будто это сам король надел на своего подданного орденскую ленту, имела непосредственным результатом провозглашение молодого индейца наследником Акомбаки.
Кстати, последнее слово об Акомбаке, об этой мало интересной жертве тайны золота. Безголовый труп его, во время суматохи оставленный в лесу на произвол судьбы, съели гвианские муравьи. Впрочем, этого и нужно было ожидать.
Церемония возведения нового вождя в эту должность была непродолжительна. У индейцев не осталось ни капли «веселого» напитка, чтобы отпраздновать это событие. В довершение несчастья вся провизия у них вышла, и им грозил голод.
К счастью, под боком находилась засека робинзонов с ее неистощимыми запасами всякого провианта. Робен гостеприимно через Ангоссо пригласил индейцев в свои владения.
Приглашение принято было с восторгом, и все толпой отправились на засеку, куда и прибыли совершенно благополучно.
Индейцы были ослеплены богатством засеки, обработанной руками нескольких человек. Индейцы удобно расположились там, и на другой день последовал трезвый пир, во время которого не произошло ни малейшего беспорядка или безобразия. Влияние белых сказалось быстро и сильно.
Индейцам так понравилась засека, что они попросили у Робена позволения поселиться около нее и войти в состав колонии.
Разумеется, разрешение было дано от всего сердца. Условлено было, что часть индейцев отправится в их деревню за женами, стариками и детьми. Ангоссо и его сыновья мало-помалу оставили свое вековое предубеждение против индейцев и жили в полном согласии с пришельцами.
Так прошел месяц.
Вопреки своему обыкновению, индейцы не ленились. Всем жилось сытно, весело, привольно. Никто не отлынивал от работы, каждый трудился в меру сил; работа шла по раз и навсегда заведенному порядку, которому очень удивлялись индейцы, но подчинялись ему охотно.
В тот день, когда отправлялась депутация индейцев за женами, работа на засеке прекратилась. В Доме Доброй Матери был праздник: давали прощальный пир в честь индейцев, отправлявшихся в путь, после чего все, по предложению Робена, пошли поклониться могиле Казимира.
Внешний вид поляны, на которой произошло столько событий, несколько изменился. Листья поваленных бурей деревьев высохли и пожелтели. Приближалось время, когда они должны были быть сожжены, а поляна обработана.
Робинзоны медленно и молча шли за главой своего семейства к тому месту, где вечным сном покоился старик прокаженный, и вдруг с удивлением увидели, что надгробный камень окружен благоухающими цветами в таком множестве, что аромат их разносился далеко вокруг.
Что за благодетельная фея развела здесь этот роскошный цветник, над которым тучами носились пестрые бабочки и очаровательные птицы-мухи? Или, может быть, гений золота позаботился о могиле невинной жертвы его нарушенной тайны? А может — и это вернее всего, — неизвестные люди, спрятавшие клад, найденный и не тронутый белыми, пожелали отблагодарить их, украсив могилу друга белых цветами?
На крик удивления, вырвавшийся из груди робинзонов, отозвался хриплый вопль — вопль невыразимого человеческого страдания. За воплем последовало тяжкое хрипение умирающего. Робен взял тесак и направился к тому месту, откуда слышались вопль и хрипение. Раздвинув густую траву в десяти шагах от могилы, он остановился как вкопанный.
На том месте, где был зарыт клад, его глазам представилось ужасное зрелище.
На краю глубокой ямы валялся человек, европеец, в лохмотьях, с бородой в кровавой пене, судорожно корчась и тяжело хрипя. Одного глаза у него не было — он вытек, провалился, изъеденный страшной язвой; только посиневшая орбита без век зияла темным отверстием; другой глаз был цел, но мутен и тускл. Ушные раковины представляли собой лишь жалкие безжизненные лохмотья, рот с распухшими губами — синеватое возвышение. От всего тела несчастного несло отвратительным запахом.
Робен узнал этого человека.
То был Бенуа.
— Он! — вскричал Робен с отвращением. — Это он! Ах, мой бедный Казимир, ты отмщен, и жестоко отмщен.
Хрипение умирающего становилось все реже и порывистее. Злодею оставалось жить лишь несколько минут.
Сердце изгнанника не знало ненависти. Он подошел к несчастному, до глубины души взволнованный этой карой судьбы, и наклонился к нему, превозмогая отвращение к невыносимому зловонию.
Затем он знаком подозвал к себе сыновей.
Анри окинул взглядом дно ямы, на краю которой лежал умирающий. Яма была совершенно пуста; ни малейших признаков золота не было в ней видно.
Клад исчез.
