В эту минуту умирающий изогнулся в предсмертной судороге и с усилием приподнялся на руках. Его сильное тело отчаянно боролось со смертью. Лицо его, кожа которого то вздувалась, то опадала, обратилось к робинзонам. Видел ли он их своим единственным глазом? Сознавал ли их присутствие? И если видел и сознавал, то ненавидел ли он их теперь так же, как и прежде? Или, может быть, его последний взгляд умолял о прощении?
Несчастный вскрикнул в последний раз — хрипло, дико, — и тут произошло нечто ужасное, невыразимое.
Кожа на нем лопнула в нескольких местах, мясо отделилось от костей и свалилось на землю вместе с целым дождем мелких беловатых личинок. Показался оскал заживо ободранного скелета… Бенуа взмахнул руками и упал навзничь в яму, на краю которой лежал и в которой прежде был зарыт клад.
— Казимир простил его перед смертью, — произнес тихим и печальным голосом Робен. — Да покоится он в мире!
— Да покоится он в мире! — повторили за отцом робинзоны.
Яму опять засыпали и скрыли под землей заживо сгнившие останки последней жертвы тайны золота.
Молодые люди и их отец вернулись на поляну и рассказали госпоже Робен о страшной смерти Бенуа.
— Но ведь это ужасно! — говорил Анри. — Как он должен был страдать! Я просто не могу себе представить!
— Страдания его были ни с чем не сравнимы, — сказал Робен. — Он лежал тут, возле ямы, из которой улетели все его надежды, и страдал несколько дней, чувствуя, что тело его по кускам изъедается мелкими тварями.
— Но что же это за болезнь такая?
— Его съело насекомое, которое ужаснее всех хищных зверей на свете и всех гадов… Это насекомое называется lucilia hominivorax — муха-людоедка.
— Должно быть, вид этой мухи ужасный.
— Нет, дети мои, совсем напротив. Lucilia hominivorax почти ничем не отличается от обыкновенной мясной мухи. У нее нет никакого жала и вообще никаких наружных признаков, по которым бы можно судить об ее агрессивности.
Живет она обыкновенно в больших лесах и нападает на спящих людей, забираясь к ним в ноздри и в уши; она откладывает там свои яички и затем преспокойно улетает. Человек, которому муха-людоедка отложила в ноздри или в уши свои яички, — погибший. У науки нет никаких средств, чтобы спасти его.
В самом деле, эти яички быстро вызревают в окружающей среде; человек высиживает их, так сказать, сам. Через очень небольшой промежуток времени из яичек вылупляются личинки и наполняют собой носовую полость, ушные впадины, забираются в мускулы и, выедая их, отделяют кожу от костей; наконец, перед тем как им подвергнуться окончательному превращению, они прогрызают кожу в нескольких местах и выползают из нее, после чего, обратясь в настоящих мух, улетают прочь.
Несчастный неизбежно умирает, съеденный заживо.
Я видел одного такого больного в Сен-Лоранском остроге: все усилия врачей спасти его были тщетны. Правда, личинки удалось извлечь из тела, но они успели вызвать такое сильное воспаление по соседству с мозгом, что у больного случился менингит, которого он не перенес и умер.
— Но ведь это ужасно… Следовательно, и мы во время сна подвергаемся такой же опасности?
— Успокойтесь, дети: доктора утверждают, что муха-людоедка нападает только на тех людей, у которых нечистое, вонючее дыхание, которое ее привлекает так же, как обыкновенных мясных мух — запах гнилого мяса. На людей здоровых она почти никогда не нападает.
— И неужели, отец, так-таки нет никаких средств против этого бича? — спросил Анри.
— Именно бича, ты выразился метко. К счастью, эти случаи вообще очень редки. Доктора пробовали всевозможные средства: и скипидар, и хлороформ, и эфир, и бензин, — ничто не помогало. Этими средствами удавалось выгнать личинки целыми сотнями из тела больного, из ноздрей и ушей; особенно помогал бензин. При всем этом болезнь редко излечивалась, и то только в том случае, если ее захватывали в самом начале.
— Какая ужасная смерть! — сказал, содрогаясь, Эжен.
Ему вспомнилась агония Бенуа.
— Да, кара его постигла ужасная.
— Он был нашим злым духом. Только теперь мы можем вздохнуть свободно: у нас нет непримиримого врага. Он умер, а я свободен. Как жаль, что нет среди нас Казимира, что я не могу прижать к сердцу своего спасителя! Смерть этого доброго, честного старика отравила мне радость освобождения…
Теперь, дети мои, милые мои гвианские робинзоны, для нас настала новая жизнь. Мы потерпели крушение во время урагана, потрясшего наше дорогое отечество. Долгие годы страдали мы, скрываясь от преследований, как дикие звери, которые, впрочем, далеко не столь злобны, как некоторые люди.
Теперь нам не от кого прятаться, некого избегать. Зато и дела у нас прибавилось: теперь нам предстоит не только расчищать засеку и возделывать девственную почву, теперь у нас появилась новая, более высокая, цель, более важная миссия.
