Тонька вытерла рукавом набежавшие на глаза слёзы, но жестокая память услужливо подкидывает всё новые воспоминания…
– Мам, а Тонька сегодня с пацанами за школой курила!
– Как курила?
– Да, мам, пацаны курили, а она смеялась и вокруг них скакала… я видел!
– Вот гадина, я ей покажу!
– Ма, а дай рубль!
– Конечно, золотце, на! Ты там за Тонькой присматривай, а то скатится по наклонной, девка ведь!
Дав наказ сыну, мать спрашивает совета у подружки:
– Нинк! Представляешь, Витька-то мой говорит, что Тонька с пацанами шляется! Что делать-то? А?
– Да ничего! Себя вспомни: в каком классе целовалась-то? В седьмом… А Тонька в девятом уже. А Витька твой – шибздик, тебе на шею сел, лентяй, нахлебаешься ты с ним!
– Ага! Витенька маленький ещё! Тонька вся в отца своего бесхребетного, а Витенька весь в меня, такой же сильный и смелый!
– Да ладно, наливай уже, раскудахталась! Мои вон выросли, поступили в институты! Не ношусь с ними так, как ты с Витенькой своим! Тоньку приласкала бы, девочка всё-таки…
– Ну, за твоих, Нинка! Молодцы они у тебя! На брудерша-а-афт, дорогая, хорошо, что хоть с тобой поговорить можно! Мой-то как бука, молчит всё! Футболист! Всё телик смотрит! Мужик, называется! Ничего ему не надо! Ох, Нинк, не повезло мне в этой жизни! Всё не так, как хотелось бы, всё не так!..
Тонька села на кровать, голова кружилась, но встать не было сил. А жестокая память так и вертелась вокруг да около. Шли годы, а мать всё нянчилась с великовозрастным сынком, устраивала его, хлопотала…
– Витенька, а почему ты не хочешь поступить в институт? В армию не возьмут, если учиться будешь! Давай поступим, а? Я уже договорилась: технологический, хороший институт, и девочек много, мальчиков без конкурса берут. Поучишься, а там я тебя в администрацию устрою, начальником станешь, такой красавец! Соглашайся…
– Мам, вот что ты пристала? Не хочу я учиться. И в армию не хочу. Делай как знаешь! К Тоньке вон не пристаёшь. Она делает что хочет, ты хоть бы слово сказала! Отстань!
– Ну-ну, успокойся, сынок! Завтра к ректору сходим, он мой однокурсник. Только рот не открывай, мамочка сама всё скажет, хорошо?
Но и её, Тоньку, мать не забывала. Только забота о дочери была совсем другой.
– Тонька, ты бы вышла замуж, чтобы после института в деревню какую не запихали бы! Возле матери быть надо: мать не молодеет, помощь понадобится. Зря я тебя, что ли, растила?! Да ищи с жилплощадью жениха, не уродка ведь какая-то! Причешись, подкрасься – и вперёд на амбразуру! Вон у Нинки дети – выучились, устроились. А ты всё в облаках витаешь! Вся в отца своего безмозглого!
Любила мать перед неизменной подружкой пожаловаться на дочь, любила её унизить.
– Ну, Нинка, наливай, за успехи моих: твои-то в порядке уже!
Решив, что дочери она всё сказала и делать той в их компании нечего, она погнала её прочь:
– А ты, Тонька, иди уже отседова! Что встала здесь? Подала горячее нам – и иди! – И вновь повернулась к собутыльнице: – Ох, Нинка, вот так и маюсь…
Резкий звонок в дверь оборвал Тонькины воспоминания о детстве, в котором ей так мало доставалось материнской любви и ласки. И ласка эта, и любовь в полном объёме вились и крутились вокруг младшего братика, который, хотя и был сегодня уже тридцатилетним бугаём, в глазах матери всё ещё был маленьким и беззащитным. Всё внимание и забота по-прежнему доставались ему, Витеньке!
Тонька медленно поднялась, пытаясь оторвать язык от нёба. Губы были сухими и колючими, не слушались. Во рту была такая горечь! И не только во рту, но и в душе, и во всей её жизни были такая горечь, такие боль, сухость и жажда! И некому было подать стакан воды. Просто так. Ни за что. Некому.
– Тонька, открывай, это я!
Дрожащими руками Тонька открыла дверь. За ней стоял сосед Димоха с бутылкой спасительного пива. Он был таким худым, что штаны поддерживал широкой резинкой от трусов своей матери. И никогда эту резинку с себя не снимал. Штаны снимал, а резинку – нет. Даже тогда, когда принимал душ или купался в озере, резинка эта была на его худом теле. Она уже несколько лет жила на нём как часть тела, вместо рук поддерживая его штаны. А когда он просто стоял, то казалось, что он стоит на одной ноге. До того был худым!
– Мать твоя чуть меня с ног не сбила, – пожаловался Димоха, – как ведьма пронеслась. Я ей вежливо: «Здрасьть», а она: «Пшёл вон, пьянь!» За что, Тонька? За что? Что я ей такого сделал-то, а?
Тонька, жадно глотая пиво и приходя в себя, похлопала по плечу Димоху:
– Остынь! На, допей! Пойдём курнём чуток, да чё-то делать надо: Алиску забрать хочет от свекрови! Совсем мать взбесилась! Дочкой грозит! А дочке плохо, что ли, с бабкой! Сынок помер, ей радость только! Мне на работу через два дня, надо в себя приходить.
Тонька выспалась, убрала квартиру. Квартира ей досталась от мужа после его смерти. А так бы и жила на улице. Или со свекровью, которая души в ней, Тоньке, не чаяла!
Приняла душ горячий и холодный! Горячий и холодный. Горячий и холодный.
