— На Антибе? Ладно. Короче, из магазина Овчинникова не один, а два подземных выхода. Второй ход ведет к берегу Синюхи. Люк находится в дальнем углу склада, за большим сундуком. Купец боялся пожара, проложил под землей трубы к реке, установил там ручной насос. Проход небольшой, но пройти можно. Словом, когда Махно уйдет через основной ход и оставит тебя внутри, выберешься через запасной. У выхода будет стоять лодка. Переберешься через Синюху, увидишь впереди Степановку. На окраине я буду тебя ждать на тачанке. Уйдем быстро, никто не заметит, а там ищи нас.
— А Бекасов?
— Что, Бекасов? Опять ты про него, сдался он тебе. Штаб-то должен кто-то взорвать. Иначе-как? Пусть проявит офицерский героизм. Ха-ха.
Талый не рассмеялся, залаял, отчего Анне захотелось разбить о его голову графин. Но Костя предлагал дельное, она пока не понимала что из этого выйдет, но другого варианта нет и не будет.
— Без ротмистра не пойду.
— Ладно, — вздохнул Костя. — Я это предвидел. Черт с ним. Взорвет динамит не гранатой, а детонатором с бикфордовым шнуром, спрячу там же в ящике. В сенях для тебя на полке, за коробкой из-под табака будет лежать браунинг и граната Миллса. Аккуратнее с ней. Впрочем, не мне тебя учить. Уйдем втроем, а потом пусть проваливает на все четыре стороны. А мы с тобой заглянем в Гавриловку, на Днепре. Там на краю залива, под ветлой батькины хлопцы спрятали немало золота не черный день. Точнее — от дерева — влево, если стоять лицом к реке. В пяти саженях будет большой гранитный камень с красной макушкой, вот под ним и спрятано. Видишь, ничего от тебя не скрываю. Ха-ха. Есть еще схрон в Дибровском лесу, но до него далеко, это почти у Юзовки. От Гавриловки спустимся по Днепру до Херсона, затем до Очакова. Там сейчас транспорты французские стоят, да и наших полно. До Константинополя за золото любой доставит. Ну как?
— Замечательно. Дай я тебя поцелую.
Костя тут же припал к губам Анны, укусил почти до крови. Терпи, говорила она себе, жизнь и золото того стоят. Когда Талый схватил ее за грудь, стал больно мять, она перехватила его руку, сжала пальцы так, что Костя замычал, отстранился. Встряхнул кисть:
— Вот ведь, бестия, с тобой не забалуешь. Ха-ха.
— Всему свое время, Костенька. Я ведь не девица из местного борделя. Кстати, а где Бекасов?
От одного упоминания ротмистра, Талого воротило. Он поморщился:
— Лева Задов повел твоего Петю в магазин Овчинникова, показать где динамит находится, где, короче, он смерть должен завтра принять.
— Мне бы тоже заглянуть в магазин, поглядеть где тот люк в подземелье.
— Ты что! Про него кроме меня и пары хлопцев никто не знает. Никого из Овчинниковых здесь не осталось, у нас в магазине свал всякого барахла — плакаты старые, сломанные пулеметы.
В комнату заглянул совсем юный махновец. Он был одет в синий кафтан с желтым обкладом, лихо перепоясан ремнями и пулеметными лентами. Каракулевая шапка была чуть ли не большего его самого.
— Вот вы где, — вытер нос парубок. — Батька срочно требует к себе дамочку.
— Зачем? — недовольно спросил Костя.
— А я знаю? По мне хоть, чтоб орехи колоть.
— Проснулся, мало выпил, — проворчал Талый. — Иди, сейчас приведу. В штабе что ль Батька?
— В штабе.
Но тут мальчика кто-то оттянул назад. На его лице появилась жуткое удивление. «Ну ты…»., — произнес он и пропал в коридоре. А на пороге оказался улыбающийся во весь рот Махно.
— Послал мальца, а сам думаю-чем это сейчас занимается госпожа Бестия? Ха-ха. Костя, а ты чего тут? Тебе велено стеречь Анну Владимировну на расстоянии, а ты, сморю, уже примостился. Пошел вон.
Талый ни словом не возразив, схватил шапку, нахлобучил на голову, скрылся за дверью. Махно подсел к Анне, стал ее разглядывать, качая головой, цокая языком.
— Никогда не встречал такой очаровательной, гвоздично-пряной женщины, аж дотронуться страшно. Но очень хочется.
— А как же Галя? — ухмыльнулась Белоглазова.
— Гапа — это моя судьба, мой крест, моя вторая половина. Любовь же совсем другое. Сладкое, но к сожалению, не вечное. Вас, Анна Владимировна, нельзя не любить, вы держите мужское сердце в своих ручках, позволяете ему биться или приказываете замирать. От вас исходит аромат райских садов.
— Да вы поэт, Нестор Иванович.
— Признаюсь, в детстве писал стихи, пробовал даже публиковаться, но меня не оценили. Я вообще добрый романтик, лирик, с нежной ранимой душой. За что же вы хотите меня убить, Анна Владимировна? Что вам лично я плохого сделал?
Анна замешкалась, такого резкого поворота в разговоре она не ожидала. Кажется, уже выяснили, что убивать Батьку она не собирается. Согласна на спектакль с его убийством, но не более. А Махно продолжал, не дождавшись ответа:
