Однако Чарльстон взял еще не всю кровавую жатву. Пока тараканы разбегались, прячась от нарождающегося света по щелям в тротуарах, а последние совы лишь пристраивались на дневку, к небольшой кофейне-пекарне над Ист-Бэй шел ее владелец, некто Сесил Эксли. Его ждала работа — свежий хлеб и круассаны, — и хотя на часах не было и шести, он уже опаздывал.
На углу Франклин-стрит и Мэгэзин-стрит он слегка замедлил шаг. Над ним смутно нависала приземистая громада старой чарльстонской тюрьмы, сущий монумент людского отчаяния и горя. Невысокая белая стена опоясывала поросший длинной травой двор, в центре которого стояла сама тюрьма. Красные плитки, устилавшие некогда прогулочные дорожки, местами отсутствовали, украденные, очевидно, теми, кому насущные нужды важнее исторической памяти. По обе стороны от запертых главных ворот вздымались четырехэтажные башни-близнецы с зубчатыми коронами, тоже поросшие кустами. Бельмами смотрели глазницы окон, решетки на которых заржавели и порыжели в тон кирпичу. Штукатурка искрошилась и местами отпала, открыв кирпичную кладку. Старое брошенное здание медленно разрушалось.
В далеком 1822 году здесь на заднем дворе держали в пыточной (отдельной, для черных) Денмарка Весси и его товарищей по неудавшемуся восстанию рабов; отсюда их вели на виселицу, и по дороге многие твердили о своей невиновности, а один, Бахус Хэммет, даже смеялся, когда ему надевали петлю. Многие, ох многие прошли через эти ворота и до тех пор, и после. Нигде в Чарльстоне, думал Сесил Эксли, прошлое и настоящее не смыкаются так плотно, как здесь; нигде нельзя вот так встать спозаранку и почувствовать волны былого насилия, что прокатываются исподволь, словно слабеющие толчки землетрясения, сквозь нынешние дни. У Сесила сложилась привычка останавливаться иногда у ворот старой тюрьмы и коротко, бессловесно молиться за тех, кто томился здесь в те времена, когда люди с цветом кожи, как у Сесила, не могли прибыть в Чарльстон даже в составе корабельной команды без того, чтобы их не сажали в тюрьму на то время, пока судно стоит в гавани.
Справа от Сесила — а точнее будет сказать, внутри, у ворот, — находился старый автозак, известный как «Черная Люси». Сама «Люси» вот уж сколько лет не раскрывала своих объятий перед вновь прибывшими, но Сесил, непроизвольно вглядевшись, различил за решеткой силуэт (да-да, прямо там, в кузове). На секунду сердце замерло, после чего заухало с удвоенной силой — и чтобы, чего доброго, не упасть, он вынужден был опереться на ворота. За последние пять лет у него уже дважды случался микроинфаркт, и не хотелось сейчас покинуть этот мир из-за третьего.
Ворота же вместо того, чтобы поддержать Сесила, с протяжным скрипом открылись внутрь.
— Эй, — кашлянув, робко позвал тот, не узнавая своего скрипучего голоса. — Эй, — повторил он, — ты там чего, в порядке?
Фигура не шелохнулась. Войдя во двор тюрьмы, Сесил боязливо направился к «Черной Люси». Города уже коснулся рассвет, и стены в первых лучах солнца мутновато белели. Но не белела затененная фигура в кузове.
— Эй, ты там… — Голос у Сесила оборвался.
Раскинутые руки Атиса Джонса были привязаны к решетке. Тело сплошь в синяках; распухшее от ударов лицо почти неузнаваемо из-за крови. Очень много ее впиталось в белые шорты — единственное, что на нем осталось из одежды. Подбородок был уперт в грудь, ноги согнуты в коленях, ступни повернуты чуть внутрь. Т-образное распятие на шее отсутствовало.
К легионам своих призраков старая тюрьма добавила еще один.
Ту новость мне принес Адамс. Глаза у него, когда он встретил меня в холле отеля, от нехватки сна были воспаленные, вдобавок на лице пробилась неуставная седая щетина, которая уже начинала чесаться. За разговором он постоянно ее скреб со звуком, напоминающим шкворчанье бекона на сковородке. От Адамса шел запах пота и пролитого кофе, а еще травы, ржавчины и крови. Травяные пятна были у него и на брюках, и сбоку на ботинках, а на запястьях виднелись отметины-ободки от резиновых перчаток, которые он надевал на объекте и которые, конечно же, никак не могли быть рассчитаны на такие лапищи.
— Сожалею, — сказал он. — Не могу сказать ничего хорошего насчет случившегося с парнем. Досталось ему напоследок.
Смерть Атиса камнем давила мне на грудь, как будто мы оба одновременно упали и его тело легло сверху поперек меня. Я не сумел его защитить. Мы все не сумели его защитить, и вот он лишился жизни за преступление, которого не совершал.
— У вас есть время смерти? — спросил я, когда Адамс макал кусок тоста в сливочный крем.
