Погрузка людей и багажа заняла у матросов больше трех часов. Иван дождался последней баржи. Ступив на ее палубу, он обернулся и помахал нам. Я сделала шаг вперед, испытывая желание что-то сказать, но ничего не приходило на ум. Возможно, если бы мне удалось проглотить комок в горле, я бы объяснила Ивану, что он ни в чем не виноват, что все дело во мне, в боли, которая до сих пор мучила меня и из-за которой я не могла связать свою жизнь ни с кем. А в конце я бы поблагодарила его, потому что мы с ним больше никогда не увидимся. Но я лишь глупо улыбнулась ему и помахала в ответ.
— Нам будет его не хватать, — с грустью произнесла Ирина, обнимая меня за талию.
— А я все время думаю об Америке, — отозвалась я. — О том, как изменится наша жизнь. Мне все еще не верится, что мы оказались такими везунчиками.
На ступенях госпиталя нас дожидалась Розалина.
— Что ты тут делаешь? — спросила Ирина. — Смотри, какая жара стоит, тебе нужно находиться внутри.
Лицо Розалины было мертвенно-бледным. Под глазами пролегли тени. Выражение ее глаз заставило нас замереть на месте. У нее за спиной в дверном проеме маячила фигура медсестры.
— Что с тобой? — спросила Ирина дрогнувшим от волнения голосом.
Розалина сглотнула и хриплым голосом сказала:
— Пришли мои рентгеновские снимки. Не понимаю. У меня ничего не было, когда я уезжала из Китая.
Я ухватилась за перила и уставилась себе под ноги, в песок, блестевший на солнце, как алмазная россыпь. Я поняла, что сейчас она сообщит что-то страшное, что-то такое, что изменит все. Глядя на сверкающие крупинки, я представила себе, как сквозь них просачиваются мои надежды.
Ирина растерянно переводила взгляд с бабушки на медсестру.
— Что произошло? — спросила она.
Медсестра вышла из тени на свет, стали отчетливее видны ее веснушки и глаза, похожие на глаза испуганной лошади.
— Тебешник. Туберкулез, — пояснила она. — Очень больна. Может умереть. В Америку уже не пустят.
Две недели мы с Ириной не находили себе места, ожидая окончательного ответа из американского иммиграционного департамента. Несмотря на то что капитан Коннор обычно был очень сдержан и никогда не проявлял своих чувств на работе, я заметила, что Ирину он выслушал особенно внимательно, и была благодарна ему за это. Мы, конечно, знали, что Соединенные Штаты не принимали больных туберкулезом, но Коннор сказал нам, что бывали исключения, хотя и нечасто.
Результаты пришли рано утром, и капитан пригласил нас в свой кабинет.
— В Америку ее не пускают, — сообщил он, покусывая кончик карандаша (эту привычку у других людей он ненавидел). — В ближайшие дни мы отправим вашу родственницу во Францию.
Я представила себе Розалину, которую в госпитале пичкали стрептомицином. Вряд ли она перенесла бы такое длительное путешествие. От нервного напряжении я сорвала себе кожу у ногтя и даже не заметила, пока не пошла кровь.
— Мне все равно, куда придется ехать, — сказала Ирина. — Главное, чтобы ей стало лучше.
Капитан Коннор кашлянул и встал со своего стула.
— В этом-то все и дело, — задумчиво произнес он, поглаживая бровь. — Во Францию вас, Ирина, не пустят. Они принимают только больных. Для вас с Аней двери Америки по-прежнему открыты, но я не могу обещать, что туда пустят вашу бабушку, даже если ей станет лучше.
Я попросила капитана послать телеграмму Дэну Ричардсу, но Дэн дал тот же ответ.
В течение нескольких дней, оставшихся до отъезда, нам с Ириной предстояло сделать тяжелый выбор. Я наблюдала, как она до самой ночи сплетала и расплетала косы, а затем плакала, плакала, пока не засыпала. Мы часами гуляли по острову. Я даже сводила ее на каменный выступ Ивана, но и там мы не обрели покоя.
— Капитан Коннор сказал, что Штаты
Неужели мне суждено потерять этих замечательных женщин?
Как-то ночью, когда Ирина металась и ворочалась в кровати, я решила пройтись по пляжу. Мне больно было думать, что Ирине и Розалине придется разлучиться. Если французы настолько гуманны, что готовы принимать у себя больных и стариков, я не сомневалась, что Розалине там будет обеспечен самый тщательный уход. Но мысль о том, что им придется попасть в ту же ситуацию, в которой когда-то оказались мы с матерью, была невыносима. Ирина потеряла родителей, когда ей было восемь, и сейчас девушке снова предстояло остаться одной. Помочь Розалине выздороветь я не могла, но, возможно, мне удалось бы успокоить ее душу? Я села на теплый песок и посмотрела на звезды. Южный Крест ярко вырисовывался на темном небе. Борис и Ольга отдали свои жизни в обмен на мою, а Розалина говорила, что лучший способ чтить их память — это жить с высоко поднятой головой. Я закрыла лицо руками, надеясь, что буду достойна этой жертвы.
