Вечером мы с Чародеем снова в библиотеке. Чудовище – рядом, привычно пьёт чай и расспрашивает моего спутника о мире за пределами Дома, о жизнях умерших королей и давно завершившихся войнах.
Оно всегда спрашивает только его. В эти моменты я для хозяйки Дома словно не существую. Но я о ней не забываю никогда.
Сегодня не мы явились в её ловушку, а она – в нашу.
– Зачем вам мой спутник, госпожа?
Я разбиваю внезапным вопросом паузу мирной беседы, и во второй раз за последние дни чудовище удостаивает меня своим вниманием.
Оно в замешательстве. Этого оно не ждало.
Чародей, судя по его лицу, – тоже.
Я бы сказала ему. Но мы давно условились как можно меньше говорить в этом месте, пока его не покинем. Этот Дом определённо живее, чем нам бы хотелось, и глупо обсуждать что-либо в его стенах в надежде, что об этом не узнает его хозяйка.
Неожиданность – одно из немногих наших орудий.
– Я пыталась уйти из Дома. Через лес, так же, как мы пришли сюда. И не смогла. Вернулась обратно, словно не уходила никуда. Стало быть, мы всё же не гости, а пленники. Но интересен вам мой спутник, не я. – Я подаюсь вперёд, без страха глядя в синие как ночь глаза. – Вы приняли нас и не отпускаете, потому что он нужен вам. Так зачем?
Мне не торопятся отвечать, понимая: любой ответ должен быть хорошо взвешен.
– Я слышал о чудовище кое-что ещё. Кроме того, что в доме его есть волшебная библиотека и заколдованные зеркала. – Вместо чудовища заговаривает Чародей. – Говорят, оно проклято и освободить его от проклятия может лишь поцелуй истинной любви. Не на него ли вы надеетесь, госпожа? – Прищур птичьих глаз не сулит ничего хорошего. – Но обман – плохое начало для любви.
– Я не обманывала тебя, – произносит чудовище негромко. – Ты не мог найти то, что хотел. Желания исполняет Дом. Не я.
Оно даже не отрицает.
Мой спутник выпрямляется во весь рост подле резного шкафа. Голос его остаётся сдержанным. Лишь ноздри раздуваются и дрожат от того, что клокочет внутри.
– Но к вашим желаниям он тоже прислушивается. И желания хозяйки, боюсь, для него важнее желаний гостей. Особенно если это желание – не выпускать их.
– Обман – не худшее, что может быть, – ответствует чудовище безмятежно. – Моя любовь началась с плена. Порой, если у двоих не остаётся иного выбора, кроме как найти утешение друг в друге… – Оно поводит рукой, точно то, о чём она говорит с такой будничностью, то, от чего моя кровь стынет в жилах, – невинные шалости. – Мне известны твои печали, чародей. Я могла бы разделить их с тобой. Это стало бы лучшим началом, чем обман.
– В таком случае не соизволите ли разделить со мной ваши? – предлагает тот проникновенно. – Вам мои печали известны, но я о вас не знаю почти ничего.
Я знаю, что это ещё одна ловушка. Ему нужны не печали – ему нужны знания о Белой Королеве, с которыми эти печали могут быть связаны. И когда чудовище отвечает молчанием, я не жду, что оно купится.
Но следом оно начинает говорить.
Её рассказ адресован нам, но смотрит она вдаль. И я понимаю, что на самом деле она обращается к тому, бесконечно далёкому, в ком когда-то она нашла утешение и кто оставил её здесь. Так же, как я обращаюсь к тебе, даже когда тебя уже нет рядом.
Такой я и запомнила её историю. Не исповедью гостям – обращением к тому, кого нет.
Я помню, как брела к твоему дому – дому того, кого называли чудовищем.
Я сама выбрала этот путь и, слушая шорох мёртвой листвы твоего леса, думала, что по-иному быть не могло. В семье я всегда казалась чужой. Под родным кровом – пришлой, временной гостьей.
Твой дом вздымал острые башни над лесом, щерился чугунными пиками на каменной ограде. Туман лизал мои туфли, когда я приблизилась, и расступился, когда ворота открылись сами собой. Следом сам дом широко распахнул двери, за которыми никого не было, и закрыл, стоило переступить порог.
За дверьми ждал гулкий огромный холл, освещённый серым светом из стрельчатых окон и огнями свечей: они кидали тени на громадную лестницу, приглашающую наверх.
Я помню, как услышала твои шаги – того, кого я ждала и боялась. Помню, как ты спустился по каменным ступеням, чеканя шаги так же, как слова, серебром брошенные сверху вниз:
– Что привело тебя в мою обитель, красавица?
Сёстры винили меня за это. Братья понимали: ребёнок не в ответе, и были правы.
Моя вина была в другом. Хотя бы в том, что я на деле не сестра им.
Но об этом все, включая меня саму, узнали много позже.
Помню, как смотрела на твоё лицо, на золото волос, в которых путались отблески свечей и выцветшего неба. На холёные пальцы, на бархатный плащ и дублет, какие давно уже не носят.
– Мне говорили, здесь обитает чудовище, – сказала я, сжимая в руках белую розу и ты улыбнулся в ответ:
– Оно перед тобой.
И, глядя на твою улыбку, я поверила. Ведь тот, кто требует жизнь за сорванную розу, – чудовище, даже если лик его прекрасен, как твой.
