Ты обвиняешь его в нарушении законов гостеприимства. Ты говоришь, что на землях Дивного Народа за такое карают смертью. А мой отец в ответ молит о прощении и пощаде – ради детей. И говорит, что сорвал розу в подарок дочери.
Ты понимаешь: твой Дом не ошибся. Тебе нет проку в очередном госте, но есть что с него взять.
Ты предлагаешь сделку, которую предлагал уже много раз.
Вскоре мой отец покидает твои владения. Роза всё ещё у него в руке.
Он вскакивает на коня и несётся прочь без оглядки. Лишь к вечеру, на подъезде к нашей деревне, он замечает – к седлу привьючены два тяжёлых мешка, которых не было там раньше. Твоё извинение. Твоя странная доброта. Выкуп за дочь, что ты попросил. Золото, которого гостю так не хватало, но которое ему и в голову не пришло украсть с твоего стола.
Отец был слишком взволнован, чтобы сразу избавиться от него.
Знай я, к чему это приведёт, перед побегом сама потрудилась бы оттащить мешки к реке и швырнуть в воду.
Ты не желал отцу зла. Мне это известно – теперь. Но всё, что порождает твой Дом, создано, чтобы искушать смертных, а в смертных спит слишком много того, что побуждает их рушить жизни – чужие и свои. И чтобы оно проснулось, не нужен колокол.
Звона золота хватит с лихвой.
Я помню крики сестёр и братьев, когда отец вернулся домой.
К тому дню из шести моих братьев в доме осталось трое. Одного унесла лихорадка. Другой не вернулся с войны. Третий решил попытать счастья в чужой стране и отправился за океан.
Он счастлив там до сих пор, насколько мне известно.
Старший схоронил жену с едва рождённым ребёнком, так и не издавшим первый крик; он сделался угрюм и молчалив. Младший редко подавал голос; он любил богов и книги больше людей.
Оставшийся (на семь лет старше меня) был любимым моим братом. Мы тесно дружили с детства и стали ещё ближе, когда нашу семью постигло несчастье.
После пожара мои сёстры часто кричали друг на друга, и братья никогда не вмешивались в их ссоры. Однако в тот день мужские и девичьи крики сплелись в хор, донёсшийся до комнаты наверху, где я заучивала очередную книгу.
По этим возгласам я поняла: отец вернулся, и не с благими вестями. Но пока я не спустилась, я и представить не могла, насколько они неблагие.
Я помню, как слушала рассказ отца, а твои чары удавкой дрожали на его горле – лента, сотканная из чёрной дымки. Я сжимала в руке белую розу; на основании стебля – твоё кольцо с рубином, изрезанное рунами по серебру.
Я смотрела на ленту, обвившую шею отца голодной змеёй. Я не сомневалась: она удушит его через месяц, как ты обещал, если отец не вернётся в твой дом. Или я не займу его место.
Позже ты сказал – то был морок, и спустя месяц он развеялся бы без следа. Позже я поняла: отец, что отправит ребёнка на смерть вместо себя, на твой взгляд, заслуживает гибели больше того, кто не сделает этого. Тогда я не знала о тебе ничего – кроме того, что поведал напуганный старик.
Конечно, я верила, что ты убьёшь его.
Конечно, я понимала сестёр, кричавших, что это моя вина.
Отец ни за что не отпустил бы меня. Он намерен был вернуться в твой лес и принять смерть. Поэтому я сказала, что люблю его, и ушла к себе с розой в руках.
Прежде чем я успела воплотить задуманное, в дверь постучали.
– Надеюсь, их слова не ранили тебя, – сказал любимый мой брат, нарушив моё одиночество, как бывало не раз. Он подошёл и обнял меня, накрыв мои похолодевшие руки своими, немногим теплее: ритуал утешения, тоже ставший привычным. – Твоей вины здесь нет.
Он прощал мои странности и всё, что другим казалось прегрешениями. Я ему – секреты, которыми он с малых лет делился со мной: сперва украденные конфеты, потом – разбитые сердца.
В тот вечер он убеждал меня, что мне не следует беспокоиться. Что просьба моя была невинна, а отец угодил бы в твою ловушку и без неё. Что отцу ничего не грозит, что они с братьями обратятся в стражу или к Инквизиторам, которые защищают людей от чудовищ – не важно, в людском обличии или нет.
Он был единственным, кто тем вечером пришёл ко мне. Как прежде был единственным, кто втягивал меня в детские шалости и забавы; единственным, кто неизменно меня защищал, утешал, веселил, кого я всегда была рада видеть.
Он остался единственным, кого я обняла тем вечером, прежде чем покинуть дом.
Я слишком хорошо знала сказки о Людях Холмов. Я понимала: если ты не захочешь, чтобы твою обитель нашли, её не найдут. Если ты не захочешь, чтобы твоё проклятие сняли, его не снимут.
