Мне не нужно было окно в мир.
Моим миром стал ты.
Я не заметила, как интерес сменила приязнь, а ту – любовь.
Сперва мне полюбились беседы с тобой. Я считала, что знаю многое, но ты знал всё на свете. Любую книгу, что я прочла, ты мог цитировать наизусть. Ты рассказывал о землях, где я не бывала, а ты бывал; о временах, в которые я не жила, а ты жил. Печаль холодным туманом окутывала меня, когда вечером наставала пора прощаться.
После пришла пора иной любви. К твоей улыбке, освещавшей комнаты, в которые никогда не заглядывало солнце. К твоему смеху, рассыпавшемуся в тишине искрами от костра. К твоим глазам – цвета подаренных мне небес над рощей.
За окнами твоего Дома длилась и длилась осень. Ты сказал, она не кончается никогда. Дом возвели на грани меж миром смертных и миром Людей Холмов: вечно юных, вечно живущих, для которых само слово «время» теряет смысл. И часть этого безвременья подарили тебе.
Однажды я вспомнила твои слова, что в плену меня держит собственный разум, и решила снова поискать дорогу домой. Мне пришло в голову: теперь, когда я не так боюсь тебя и не желаю сбежать любой ценой, лес может пропустить меня. Однако я лишь плутала по нему дольше обычного, так долго, что вконец продрогла. Плутала, пока не услышала в сгущающихся сумерках звериный вой.
Сперва далёкий. Затем – ближе.
Я развернулась и побежала под сетью голых чёрных ветвей.
Я давно утратила чувство направления и просто пыталась убежать от того, что подбиралось ко мне. В серой полутьме я замечала силуэты, скользящие за деревьями; проблески жёлтых глаз, что легко было спутать со светляками; рога, притворяющиеся переплетением древесных сучьев. В лесном безмолвии раздавался призрачный смех, примешиваясь к шуму моего дыхания и треску валежника под ногами. Меня окружили, преследовали, загоняли, как лань.
Стоило повернуть голову, и я не видела никого. Стоило замереть и напрячь слух, я ничего не слышала. Но я знала, что зашла слишком далеко и потревожила тех, кого не стоит тревожить.
То, от чего я бежала, взвыло прямо за моей спиной. Я запнулась обо что-то и, падая, выкрикнула твоё имя.
Когда я подняла голову, ты стоял передо мной.
Твоё лицо в этот миг объясняло, почему мой отец назвал тебя чудовищем.
Взгляд, вселяющий страх, обратился не на меня – на то, что гналось за мной. Оглянувшись, я заметила косматую тень, которая тут же слилась с тьмой в чаще.
Я не узнала, что это было.
Я не хотела знать.
Ты подал мне руку, помогая подняться. Вложив перепачканную землёй ладонь в твою, я сбивчиво произнесла:
– За деревьями… там были…
– Я знаю. – Ты набросил на меня, дрожащую, свой плащ и повёл вперёд. – Не бойся их. Приближаться к Дому они не смеют. Лишь не уходи далеко в лес одна.
В тот день я поняла: в твоём лесу таится многое, и, что бы в нём ни таилось, оно не страшнее тебя. Но ты перестал быть тем, кто меня пугает.
Ты стал тем, кого я молю о спасении.
Лес за десяток шагов вывел нас на тропу, в конце которой ждал Дом. Может, потому что в ту минуту я отчаянно желала вернуться к твоему очагу. Может, потому что ты был со мной и мы шли рука об руку.
Наутро у меня поднялся жар. Лихорадка утягивала меня в забвение, а когда я выныривала из него, ты был рядом.
Ты обтирал влажной тряпицей мои руки, нагретые незримым огнём. Ты клал холодный шёлк мне на лоб. Ты поил меня с ложки, пока я не окрепла достаточно, чтобы держать её самой.
По выздоровлении мы вновь собрались за столом, а после ты повёл меня в новую дверь. За ней ждал бальный зал только для нас двоих, полный мерцания свечей, и блеска мрамора в полутьме, и странной призрачной музыки, которую играл сам собою старый клавесин у стены.
Я не любила танцевать – пока не станцевала с тобой.
Когда вечером ты задал вопрос, что я слышала от тебя уже сотни раз, я ответила «да».
Было ли и это частью твоего плана? Моя прогулка, моё столкновение с тем, что ждало в чаще, моё спасение, моя болезнь?
Если и так, я не осуждаю тебя. Даже сейчас, зная всё. Я понимаю, как ты жаждал освободиться. Наверное, это всё равно было неизбежно: привязанность пленницы к тому, с кем она делит клетку.
Тебя пытались освободить не раз, но по многим причинам я стала особенной. Тебя называли чудовищем, и всё же ты был человеком. Мужчиной. И перед чарами в моей крови ты был уязвим, как любой другой мужчина.
То, что было позднее, доказало: ты любил меня. Может, не так, как мне бы того хотелось, и не так, как я любила тебя. Не любовью мужчины к женщине, во всём равной ему, но любовью сильного – к слабому, одного отверженного – к другому.
Мне хватит и этого.
Той ночью, когда ты впервые ввёл меня в свою спальню, пала ещё одна преграда между мной и тобой. Она была не последней (об этом я узнала позже), но она была одной из важнейших.
Я боялась того, что будет, но я помнила твои слова: ты откроешь истину о своём проклятии лишь той, кто разделит с тобой ложе, а я хотела знать о тебе всё. И мой новый страх ты развеял так же, как все предыдущие, ведь засыпала я с пониманием: этого не стоит бояться – этого стоит желать.
