– Обрекающее меня быть таким же пленником, как и ты. Больше я могу рассказать лишь той, кто разделит со мной ложе. Полагаю, ты не желаешь удовлетворять своё любопытство такой ценой, а я не собираюсь ни к чему принуждать тебя.
– Вы принудили меня прибыть сюда и стать вашей пленницей.
– Гостьей. В плену тебя держит дом, его проклятие и твой собственный разум. – Ты поднялся на ноги и, прежде чем проститься поклоном, осведомился: – Не откажешься делить со мной вечернюю трапезу? Мы заперты здесь вдвоём. Спустя годы одиночества так приятно вновь слушать чужой голос.
Я не дала тебе ответ. Ты и не ждал его – сразу, по крайней мере.
Моим ответом послужило то, что следующим вечером я снова спустилась и села за стол с тобой.
У меня был целый день, чтобы страх перед тобой сменил интерес.
Тебя тоже заперли здесь. Я хотела знать почему.
А ещё я поняла – желай ты вреда мне, причинил бы его давно.
В тот вечер ты говорил куда больше. Ты задавал вопросы. Я отвечала, пусть и скупо. Когда ты вновь спросил, лягу ли я с тобой, я поняла: фраза эта значит для тебя столь же мало, как для иных людей – приветствие или любезность, за которой нет искренности. Пустая условность, навязанная извне.
В следующие вечера ты много говорил о себе. Как служил магом при дворе давно умершего короля, прежде чем стать пленником дома на границе миров. О людях, которые для меня были лишь именами в старых книгах, а для тебя – друзьями. О матери, которую ты рано потерял, и отце, суровом и требовательном. О сестре, которую выдали замуж за нелюбимого, и брате, погибшем на рыцарском турнире.
Когда я увидела в тебе не чудовище, не хозяина Дома, но человека из плоти и крови, я начала говорить в ответ.
Ты был лучшим слушателем, что когда-либо мне встречался, лучше даже, чем любимый мой брат. Каждое твоё слово приходилось к месту недостающим куском мозаики. Ты молчал ровно тогда, когда требовалось молчать. Когда ты высказывал утешения, они в равной степени заживляли свежие и давно зарубцевавшиеся раны в моей душе.
Я рассказала про наш деревенский дом и городской особняк. Про братьев и отца. Про пожар и потерянное богатство. Про книги и женихов, которые не были мне нужны. Про неизбывное чувство вины, про вечные обиды сестёр и на сестёр. Про всегдашнее ощущение, что я не там и не такая, где и какой должна быть.
Ты приручил меня незаметно, как бродячую кошку.
Спустя ещё тридцать зарубок мы делили не только вечернюю трапезу, но и остальные.
Ты давал всё, чего мне не доставало – не только в твоём Доме, но и в том, который я считала родным.
Книг в твоей библиотеке хватило бы мне на всю жизнь.
Когда я поняла, что скучаю по музицированию, ты предложил заглянуть за дверь комнаты по соседству с моей. На старом дубе над бронзовой ручкой вырезали кифару, и я не помнила, чтобы видела подобную дверь до твоих слов.
Там ждали арфа, клавесин и ещё одна библиотека – уже с нотами.
Когда я проговорилась, что люблю бродить по лесу, ты сказал, что в Доме есть внутренний двор. Я никогда прежде не видела в холле массивной полукруглой двери, но, встав из-за стола в тот день, нашла её. За ней ждала дубовая роща с ажурной листвой и родниками, разливающими стылую воду по бархатной траве; с птицами, чьи песни звенели в кронах, и полянами, усеянными цветами от края до края.
За окнами твоего дома всегда пасмурно, но небо над рощей было ясным, когда бы я ни пришла. Ночью в нём мерцали созвездия, которых я не узнавала. Днём оно походило на купол из голубого стекла – прозрачнее воды, ярче лазури. Может, это он и был.
О том, что скучаю по отцу, я не говорила. Может, Дом подсказал тебе это; он верен хозяину, как пёс, и умеет общаться – на свой странный манер. Просто однажды ты спросил, не хочу ли я увидеть родителя, и, когда я посмотрела на тебя в изумлении (я знала, ты не отпустишь меня просто так), отвёл меня к зеркалу.
Оно ждало в одной из башен и походило на большое круглое окно, по обе стороны которого висели гобелены. Ты обронил, что их соткала дева, томившаяся в Доме ещё до тебя: она коротала у зеркала все свои дни и погибла из-за любви к рыцарю, которого в нём увидела.
Я прикоснулась к медной поверхности, и отражавшиеся в ней вересковые поля сменило лицо отца, осунувшееся и печальное. Он трапезничал с братьями и сёстрами – их за столом стало меньше, чем было, когда я покидала дом. Я понадеялась, что они тоже покинули его, но по своей воле.
Это зеркало могло показать всё, что происходит в мире. И всё же ты смотрел в него не слишком часто. Ты сказал, что скучать тебе не по кому, а зрелище войн приелось. Что наблюдать людскую грызню порядком надоедает, а люди и самые прекрасные вещи сводят к грызне.
Несколько раз заглянув в дом, некогда бывший мне родным, я не услышала ничего о себе, зато застала привычные склоки сестёр из-за пустяков и убедилась в твоей правоте. Вересковые поля были лучше.
Порой я просила зеркало показать места, где я никогда не бывала: древние замки и города, горы и жаркие страны, великие реки и водопады. Однако я приходила к окну в мир куда реже, чем могла от себя ожидать.
