– Так ты не знаешь… – прошелестела фраза, жалящая больнее мороза. – Ты подменыш, дорогая. Я вижу это. Любой из нас увидит. Ты не из мира людей, в тебе столько же нашей крови, сколько людской. – Она отступила на шаг, обратно во мрак, из которого явилась. Там, где белые пальцы касались древесной коры, льдом блеснул отпечаток её ладони. – Возможно, это и правда твоя судьба… владеть домом на границе владений смертных и бессмертных. Где ещё сможет обрести покой изгой в обоих мирах?
Она растаяла в воздухе тенью под солнцем, оставив лишь лёд на коре, в воздухе и в сердце. А ты увёл меня, потрясённую, из рощи – в молчании, стремительно, как беглец, уличённый в постыдном.
Я шла туда, куда ты хотел, не чувствуя земли под ногами.
Я вспоминала свою болезнь. Тот год в деревне, после которого я вернулась в городской дом здоровой. Дурноту, охватывавшую меня на людных сборищах. Сестёр, раз за разом терявших женихов, не способных противиться чему-то сильнее них.
Свою инаковость. Своё одиночество. Все мои странности, все шепотки за моей спиной.
Всё, что уже не выглядело странным, если допустить: в городской дом вернулся не тот ребёнок, который его покидал.
Той ночью твои прикосновения не откликнулись во мне тем, что я ощущала обычно. Объятиями мы дарили друг другу тепло, отобранное у нас днём, не более.
Мне хотелось думать, что Белая Госпожа лгала. Но её слова встали на место утраченным стеклом витража, довершая картину, что всегда была несовершенной – просто до поры можно было закрывать на это глаза.
Став хозяйкой Дома, я принимала гостей, хорошо знакомых с обычаями Людей Холмов. Они поведали мне: если фейри случается понести от смертного, они подкидывают младенца людям. Это милосердие – бастардам вроде меня непросто выжить в их мире, полном кошмаров и непостижимых чудес.
Милосердие к таким же полукровкам, как я. Не к детям, чьё место мы занимаем.
Мне по сию пору хочется думать, что потеря была неизбежна. Что кто-то из Людей Холмов услышал последний крик болезненной смертной малышки и склонился над колыбелью, когда младенец уже испустил дух. Что он подменил мёртвого ребёнка на живого, смилостивившись над людьми, которым не придётся оплакивать своё дитя.
Но теперь я слишком хорошо знаю, как мыслят Люди Холмов. Те, в сравнении с которыми смертные так ничтожны, а жизни их так быстротечны, что убить кого-то из них – всё равно что раздавить мотылька. Даже младенца. Особенно младенца, не похожего на ребёнка, которому уготованы долгие годы.
А иные из обитателей Волшебной Страны ценят детское мясо.
Быть может, настоящая дочь моего отца всё же жива. Быть может, она по сию пору здравствует на землях Людей Холмов. Смертным не выжить там без покровительства, но о ней могут заботиться. Держать в качестве слуги или развлечения Благого или Неблагого двора. Диковинной домашней зверушки.
Не уверена, что смерть хуже.
Ты говорил слова, призванные меня успокоить. Говорил, что Белая Госпожа умеет лгать как никто, а даже если она права, я остаюсь собой. Что твои чувства ко мне неизменны. Что тебе всё равно, чья во мне кровь.
В конце концов я всё же забылась беспокойным сном, а пробуждение вернуло меня в наш собственный мир – с книгами, трапезами и беседами.
Ты очень старался, чтобы всё осталось так же, как до визита, разбившего нашу историю на «прежде» и «после».
Я не стала ни о чём спрашивать тебя. Я не хотела в тебе сомневаться. Мне хватало ума понимать, что та, кто заточила тебя здесь, желает тебе зла; с неё станется тебя опорочить. Но меня не отпускала мысль о том, сколько их было – дев, попадавших в твой дом до меня. О том, почему твоё проклятие до сих пор не снято. Что могло с ними статься, когда ты понимал: они не помогут тебе освободиться.
И это изменило всё безвозвратно.
За окнами солнце поднималось над бесконечной осенью в бескрайнем лесу, чтобы некоторое время спустя лес поглотил его снова.
Я не видела самого солнца – лишь светлое серое марево, сменявшее тьму.
В доме сделалось холоднее. Я зябла всё время, что не проводила у огня.
В роще выдохи превращались в пар. Я заглянула туда лишь раз и ушла, не в силах глядеть на траву, заиндевевшую там, где касалось её ледяное платье (она так и не оттаяла). Вьюнки на столбиках моей кровати закрылись и увяли.
Порог обеденной залы теперь встречал снегом белых лепестков: их роняли обвивавшие двери розы. Они не умирали, не становились менее прекрасными, словно лепестки отрастали на них вновь и новь. Но среди зелёных листьев я заметила пожухшие.
Впервые за всё время, что я провела здесь, их коснулось дыхание осени, властвовавшей снаружи.
Серая и чёрная мгла чередовались, отмеряя дни, проходившие в ложном хрупком равновесии, в иллюзии того, что всё по-прежнему. И однажды, когда мы сидели у камина в библиотеке, внешним теплом пытаясь изгнать холод внутри, ты произнёс:
– Ты не задаёшь вопросов. Не следуешь её советам.
