Эта радость горчила живущим во мне знанием истины, однако она дарила уверенность: пусть родом я не отсюда, моё место здесь.
Беда в том, что вокруг меня были люди, считающие иначе. Люди, которые не ждали, что я вернусь. Которые вот уже год строили свою жизнь без меня.
Моё возвращение в эту жизнь не вписывалось.
Я заподозрила неладное непростительно поздно.
Слишком долго я списывала болезнь отца на возраст и тоску. Я думала: всё пойдёт на лад, когда он свыкнется с мыслью, что его дитя не поплатилось жизнью за его оплошность.
Ему действительно сделалось лучше. Вернувшись в дом, я снова взяла на себя часть хлопот по хозяйству – например, стряпню, хоть сёстры и пытались не подпустить меня к очагу.
Это трогало моё сердце вместо того, чтобы насторожить.
Я слишком долго не замечала вороватости их взглядов, фальши их улыбок, той самой досады, патиной затянувшей лица. Слишком долго ходила по дому, не замечая, что стены его оплетает паутина заговора.
И слишком долго я не придавала значения тому, что наше семейство не стало ни капли богаче. Даже несмотря на золото, которое ты дал отцу, дабы хоть как-то облегчить его участь.
Я вспомнила о золоте спустя несколько дней после возвращения.
Я спросила о нём отца, когда принесла который по счёту обед, приготовленный мной. Ответом мне была гримаса отвращения:
– Я никогда не прикоснусь к этим кровавым деньгам. Деньгам, купленным твоей кровью.
– Но это не так. Я вернулась. И ни капли моей крови в том доме не пролилось.
– Всё равно. – Отец сел на постели: сейчас это давалось ему куда легче, чем в день моего возвращения. Тогда он едва смог поднять руку, чтобы коснуться моих волос. – Это проклятое золото. Золото фейри. Ничего хорошего оно принести не может. Думал я выбросить его или закопать, да вдруг кто-нибудь на него наткнётся… Пускай лежит взаперти, пока я не поправлюсь и не смогу спрятать его понадёжнее.
Он принял из моих рук поднос с едой и принялся хлебать суп – с куда большей охотой, чем раньше.
– Даже братьям твоим я не могу доверить избавиться от него. Трудно не поддаться подобному искушению, не прикарманить хоть толику такого богатства, коль уж оно оказалось в твоих руках. Тем паче когда знаешь, что оно обречено лежать в земле и никто и никогда его не хватится.
Я промолчала. Я признавала долю истины в его словах – и всё же не могла не думать, что эти богатства спасут нашу семью. Помогут выйти замуж сёстрам, на которых висит клеймо бесприданниц. Помогут старшему брату начать новое семейное дело на обломках старого. Он уже пробовал, как мне рассказывали, но никто не пожелал вложиться в предприятие человека, за спиной которого чернела тень неудачи.
Я думала: со временем я сумею уговорить отца. Убедить его, что ты не желал нам зла. Что ни одна вещь не зла сама по себе: зло кроется в помыслах того, кто ею владеет. Даже золото фейри может послужить благой цели, если распоряжаться им с умом и добрыми намерениями.
Но зло уже проросло в умах тех, кто делил со мной кров. Сорными травами оно пробилось сквозь половицы, оплело дом ядовитыми лозами, пустило корни в почерневших сердцах. Я жила среди этих зарослей, не замечая их, пока одним вечером, приготовив ужин и собрав тарелки с едой отца на поднос, не отошла ненадолго с кухни.
Я не вспомню, что отвлекло меня. Важно то, что я вернулась скорее, чем от меня ожидали. И шаги мои были слишком тихими, чтобы их расслышали.
С порога я увидела, как одна из сестёр склоняется над подносом с аптечным флаконом в пальцах. После, уронив в похлёбку отца пару капель неведомого снадобья, прячет бурое стекло в рукав.
Движение было ловким, отточенным и без слов сказало: сестра делает это не в первый и не в десятый раз.
Я вошла в кухню, сделав вид, что не видела ничего. Я
Я забрала поднос, и принесла его отцу, и следила, как он ест – ложка за ложкой, до последней капли.
Следующим утром лицо его, за последние дни порозовевшее, вновь сделалось бледным, а в руки вернулась дрожь.
Тогда-то я и поняла: мои желания ничего не значат. Людские желания никогда ничего не значат – вес имеет лишь истина, беспристрастная и безжалостная. И знание её порой ложится на душу грузом тяжелее пуда железа, холоднее речного льда.
Сейчас она заключалась в том, что моего отца убивали под его собственным кровом.
В тот вечер я не заговаривала ни с кем из родных, кроме отца, и избегала встречаться взглядом даже с ним. Мне казалось, любой прочтёт истину в моём голосе, только я разомкну губы, и в глазах, только я их подниму.
Я всё ещё боялась признать эту истину даже перед собой.
В тот вечер я рано удалилась ко сну, но вместо того, чтобы спать, взяла в руки твоё кольцо, отложенное в ящик. Взяла впервые с момента, как вернулась в неродной дом.
