Ты перевёл дыхание. Услышанного хватало, чтобы я бежала от тебя со всех ног; и всё же я вновь разомкнула губы.
– Это всё, что мне следует знать?
Ты не мог лгать мне. Чтобы я могла освободить тебя, я должна была знать о тебе самое страшное, знать – и мириться с этим.
Поэтому ты сказал,
Я смогла бы принять твой облик. Будь это необходимым, я без отвращения поцеловала бы старческий рот, ведь он принадлежал тебе.
Я смогла бы принять то, что ты делал. То было задолго до того, как я появилась на свет, а я не видела от тебя ничего, кроме доброты и заботы.
Я смогла бы принять, что всё это время ты желал не жизни со мной – смерти от моей руки. Смогла бы остаться в Доме и разделить с тобой вечный плен. Наверное, я приняла бы даже твою смерть, если жизнь действительно так тебе опостылела.
Но я не смогла принять того, что, сняв с тебя проклятие, я заберу его себе.
Я займу твоё место.
Людям Холмов не требовалось проливать кровь, чтобы мучить тех, кого они хотели помучить. Не самим, по крайней мере. Только они могли придумать ловушку столь изощрённую, что в сравнении с ней любая человеческая пытка казалась милосердием. Твоей спасительнице предстояло принять то, чем ты был; полюбить целиком, со всей уродливой горькой правдой; а после решиться убить едва обретённую любовь и остаться одной навек.
Кто пошёл бы на это? Кто сумел бы?..
– Даже если ты согласишься стать проклятой вместо меня, едва ли я смогу так с тобой поступить, – произнёс ты, когда тишина между нами стала гуще лесной тьмы. – Я держу тебя в плену бессмысленно и продлевать этот плен не желаю. Он скрашивает моё существование, но не твоё. За лесом тебя ждёт целый мир, целая непрожитая жизнь. Так ответь мне: ты по-прежнему хочешь остаться?
– Я хочу домой, – сказала я, ненавидя себя в той же мере, что тебя. Ты говорил, что это случится, а я переубеждала тебя, не зная, что ты снова прав. – К отцу. К семье.
В тот момент я действительно хотела этого – всем сердцем, впервые за очень, очень долгое время.
Ты улыбнулся, печально и неизбывно горько. Такой горечи в твоём лице я не видела, даже когда ты рассказывал о своём наказании, растянувшемся на века.
– Иди. – Ты вложил в мою руку кольцо: то самое, с рубином, когда-то переместившее меня к тебе. – Если… вдруг однажды… ты захочешь вернуться, ты знаешь, что делать.
Я отвернулась от тебя. Под ноги мои стелилась тропа, уводившая в лес, и я зашагала по ней не оглядываясь.
Я не знала, что будет, если я собьюсь с пути или в лесу стемнеет раньше, чем я выберусь из него (как быстро твари, живущие во тьме, доберутся до меня?). Я слишком хотела скорее оказаться дома – и вдали от тебя.
Лес исполнил моё желание, как всегда делал это твой Дом.
Прежние деревья, обесцвеченные, с полинялой листвой, сменились на выбеленные зимой. Вечно пасмурное небо уступило место другому: фиолетовому, со звёздами, чьи имена я знала с детства, – светилами мира людей.
Я вышла на большую дорогу, когда в небе показалась луна, вид которой едва не заставил меня плакать.
Я всё же расплакалась, когда поняла: лес, откуда я вышла, – лес моего детства, отделённый от деревни рекой с каменным мостом. А по ту сторону сияют огни домов, один из которых – мой.
Входную дверь не успели запереть на ночь. Она скрипнула, когда я вошла и снег, налипший на подошвы моих туфель, белыми стружками осыпался на пол.
Старший брат первым выглянул узнать, кого принесла нелёгкая. Он встретил меня недоверчиво округлившимися глазами и странным выражением на лице – выражением, которое в последующие дни я видела на лицах братьев и сестёр не раз. После были и крики радости, и объятия, и расспросы, но всё это опередило чувство, что я не сразу сумела распознать.
Лишь позже, сидя на цепи в каменной клетке, я осознала, чем оно было.
Досадой.
Я помню галдёж, который окружил меня, как только к брату присоединились остальные домочадцы. Тепло скромного очага – он не шёл ни в какое сравнение с камином в твоём замке, но всё же прогонял холод, засевший в моих костях. Сотни вопросов ко мне, мои ответные расспросы, слова из моих уст и слова, наперебой залетающие мне в уши.
Две сестры всё же вышли замуж. Младший брат отдал жизнь служению богам и уехал в далёкий монастырь. Отец хворает и беспрестанно тоскует по мне. Они пытались искать меня, но тщетно.
Пока я вязла в сером янтаре лесного безвременья, жизнь не стояла на месте. В какой-то момент я перестала делать зарубки на стене Дома, но была уверена, что пробыла там меньше года, минувшего здесь.
Я помню бледное лицо отца, тонущее в подушках, и его запавшие глаза, которые заблестели, стоило мне ворваться в спальню. Меня не хотели пускать к нему, говорили, что он уже спит, что он слишком слаб; но трудно было остановить меня после всего пережитого в Доме.
Я знала, что не кровь этого человека течёт в моих жилах, но он вырастил меня с любовью. Он тосковал по мне и готов был ради меня умереть. Поэтому я прильнула к его груди так же радостно, как в детстве.
