Всё шло так, как они считали нужным… пока не вернулась я. Пока я не стала кормить отца руками, в которые не вышло бы вложить дурман. Пока я не заметила то, чего не должна была заметить, – и не сказала об этом брату, любимому моему брату. Пока я не призналась, что не сестра им, – и тем самым не разрешила даже те крохи сомнений, которые возникали у них, когда они думали, как убрать ещё одну преграду между ними и золотом.
Любимый мой брат ничего не знал. Тем больше возмутили его мои обвинения. Тем скорее он поспешил о них рассказать.
Он понял, что ошибся, когда было уже слишком поздно.
Они могли убить меня, но им не хотелось брать на душу грех и подвергать себя лишнему риску (а внимание стражи в подобной ситуации – большой риск). Однако им нужно было избавиться от меня.
Они нашли иной способ.
Где-то были лечебницы, где душевнобольных исцеляли магией. Люди, которых я когда-то считала семьёй, позаботились, чтобы я не попала в одну из них.
Пока меня держали на цепи, кормили гнилым хлебом, били и топили в ледяной воде, я как никогда понимала, как радушен был ко мне твой Дом. Я делала зарубки на его стенах, я считала себя его пленницей, я мнила тебя жестоким – и понятия не имела, что такое жестокость и плен.
Здесь у меня не было даже того, чем можно делать зарубки.
Я пыталась считать дни по закатам и рассветам за решётчатым окном, но порой проваливалась в беспамятство и не понимала: это тот же день или уже другой? Та же ночь или тьма одной перетекла во тьму следующей, пока я пряталась в милостивой черноте внутри своей головы?
Ответов мне не давали, и я оставила счёт.
Один день избиений, пыток, кошмара наяву уступал место другому. Их разбавляли другие – когда никто не приходил ко мне, когда меня мучили только одиночество, голод и безысходность.
Даже это было лучше шагов за железной дверью, за которой меня спрятали от мира. Шагов, заставлявших меня забиваться в угол и съёживаться там дрожащей мышью. Словно от тех, кто приходил за мной, можно было укрыться – в клетке, где нет никаких укрытий.
Люди мнят, что подменыши опасны. Люди, которых когда-то я считала семьёй, мнили, что опасна я. Но я не была опасна.
Тогда ещё нет.
Чары в моей крови не могли спасти меня там, где на горле смыкалось железное кольцо; не могло спасти от тех, кто привык видеть уродства, не красоту. Мои глаза остекленели от истощения и отчаяния. Серебряные волосы спутались в колтуны. Сорванное криками горло не могло петь, задубевшие ноги – танцевать.
Люди звали меня красавицей, а красивые вещи часто самые хрупкие.
Люди боятся вещей, способных сломать их. Но как часто люди становятся теми, кто ломает, а сломанное – тем, что следовало оберегать?
Они сломали меня, и я знаю, что случилось это именно там. Там, пока я корчилась на цепи от голода и холода, вспоминая тех, кого когда-то считала семьёй. Тех, кто обрёк меня на это. Тех, всю любовь к кому в моей душе эти дни переплавили в ненависть.
Не знаю, сколько времени я провела на цепи, с каждым пробуждением всё вернее превращаясь в умалишённую, которой меня считали. Но однажды, когда я в бесчисленный раз отползла от двери, за которой послышались чужие шаги, эта дверь впустила человека, которого я не думала когда-либо увидеть вновь.
Он спросил, можно ли нам остаться вдвоём, и ему ответили – можно. Я веду себя смирно. Я на цепи. Я не опасна.
Он дождался, когда железная дверь закроется, отрезая от мира не только меня, и опустился на колени перед моим углом.
– Я пришёл вернуть тебе это, – сказал любимый мой брат, отвернувшийся от меня, предавший меня, посадивший меня на цепь почти собственными руками. Вытянул сжатую в кулак ладонь, и та раскрылась, как цветок. – Я не должен был его забирать.
Я смотрела на его ладонь – цветок, вместо нектара таивший иную драгоценность, ценнее стократ.
Твоё кольцо.
Я не шевельнулась. Я не могла поверить, что кто-то из тех, кто прежде был ко мне беспощаден, снова стал ко мне добр.
Он сам надел кольцо мне на палец. Пока – рубином наружу, ведь он не сказал всего, что хотел.
