Я сидела на постели и вертела его в пальцах, понимая, что мне не хватает тебя: твоего ума, твоего совета, твоего суждения, не отягчённого привязанностью к тому, кого приходилось судить.
Так меня и застал любимый мой брат, заглянув в открывшуюся щель между дверью и косяком.
– Я думал, ты уснула, не погасив свечу. – Он пригляделся к тому, что я держала в ладонях, и глаза его округлились. – Это…
Я молчала.
– Ты что, хочешь вернуться к нему?
Я всё молчала, и брат проскользнул в комнату неслышно, как ночной сквозняк. Сев на постель подле меня, накрыл мои пальцы своими – теми же, что раньше дарили успокоение и тепло.
– С тех пор, как ты вернулась от этого чудовища, ты… другая. – В голосе его не было осуждения, лишь призвук боли. – Расскажи мне. Расскажи обо всём, что случилось там.
Брат привлёк меня к себе. Его ответное молчание обволокло нас тёплым коконом, немым утешением.
Я заметила, что плачу, лишь когда его ладонь огладила мои щёки, стирая слёзы.
– Ты моя сестра, – сказал любимый мой брат. – Я хочу помочь тебе всем, чем могу. Раздели свою боль со мной. Прошу.
И во мне ещё жило достаточно глупости, человечности и нежности к тем, кого я считала семьёй, чтобы я поддалась на уговоры. Ведь помимо той истины, признания которой я так страшилась, в голове моей давно пряталась другая – о подмене.
Она была тенью, не таявшей в самый солнечный день, занозой в душе, призраком за спиной. Знание о ней изменило всё, отравило всё, дёгтем примешивалось ко всем радостям – к каждой из немногих радостей, что у меня остались.
Я знала, что должна молчать, кто я. Знала: стоит мне поведать о случившемся, и у меня не останется семьи. Но в глубине души мне страстно, отчаянно хотелось рассказать – и услышать, что страхи мои были напрасны.
Что эта истина ничего не значит. Что я могу жить с ней так же, как с любым другим знанием в голове. Что меня любят так же, как я люблю их, зная, что мы не одной крови. Любят той самой истинной любовью, что рушит проклятия: той любовью, что понимает и принимает всё.
Поэтому я рассказала – только ему, никогда не отворачивавшемуся от меня, ему, ему одному.
Он выслушал всё, что я поведала.
Он долго молчал, как прежде молчала я.
Он сказал, что ему нужно подумать над услышанным, и забрал твоё кольцо, бросив, что мне оно ни к чему.
Он ушёл, запечатлев поцелуй на моём лбу, и впервые за много ночей я уснула спокойно, едва закрыв глаза.
Он не хотел, чтобы я убегала. Он меня не оттолкнул.
Это уже было больше того, на что я рассчитывала.
Два дня миновали спокойно. Старший брат отлучился в город, но то было не в новинку. Я сказалась больной и ела у себя, не решаясь смотреть в глаза сестре, которую считала убийцей. Я кормила отца с ложки и ждала, когда любимый мой брат снова придёт ко мне.
Он не приходил.
Ему многое нужно обдумать, говорила я себе. Он придёт. Не стоит его торопить.
На третий день в мою спальню всё же постучались.
То не был мой брат – ни один из них. Мой брат – не любимый, а старший – ждал снаружи с моими сёстрами.
Вместе они смотрели, как чужаки волокут меня в экипаж, а я кричу, и пытаюсь вырваться, и молю о помощи соседей, взирающих на странную карету у нашего дома.
Крики были тщетными. Никто мне не помог.
Экипаж увёз меня прочь от дома, который больше не был моим, и привёз в новый – для душевнобольных. Моей обителью стала каменная клетка с решётками на окнах и цепью на стене.
Лишь оказавшись на этой цепи, я поняла: поцелуй, что любимый мой брат подарил мне тем вечером, когда я рассказала всё, был прощальным.
В тот день я усвоила горькие уроки. Что доверие – роскошь, которую немногие могут себе позволить. Что семья может быть более жестока к тебе, нежели незнакомцы, – ведь ей точно известно, куда и как тебя нужно ударить.
И что нет чудовищ страшнее людей.
Позже я узнала (хозяин Дома знает многое), как сильно заблуждалась.
Я боялась поверить в то, что одна из моих сестёр желает отцу смерти – а правда была в том, что смерти ему желали
Конечно, причиной служило золото (как просто, как смешно, как больно). Золото, которым ты заплатил отцу за мою жизнь и мою свободу.
Отец проклинал его и держал под замком, но к любому замку можно подобрать ключ.
Они брали золото потихоньку, всё время, пока я томилась в Доме. Но они не желали быть ворами. Они желали распоряжаться им, как своим; считали, что имеют на это право. А всё, что стоит между ними и возвращением к жизни, которой они достойны, – слабый, отживший своё старик, не понимающий, как распорядиться богатством, свалившимся ему в руки.
Не знаю, кому первому пришло в голову, что от старика можно избавиться, и как этот первый сумел убедить остальных. Может, то был мой брат. Может, одна из сестёр. Может, мысль зрела в их головах одновременно, пока однажды они не решились высказать её и не поняли, что больше нет нужды таиться.
