Цепочка натягивается, указывая направление, как только я извлекаю её из-под одежды. Чародей не отпускает моей руки, и теперь уже я тяну его за собой, пока мы почти бежим под лесной сенью.
Набат смолк, но я снова слышу крики, похожие на короткие отрывистые приказы, и ещё странный рокот – кажется, земля дрожит под ногами. Звуки всё ближе, будто мы бежим прямо к ним. Я не решаюсь свернуть в сторону, и вот мы достигаем края лесной прогалины, на которой высится круг стоячих мшистых камней.
В круге – знакомые фигуры в плащах. Мы скрываемся за деревьями, которые очерчивают края прогалины, чтобы те спрятали нас от чужих глаз. Под прикрытием древесных стволов мы бегом огибаем прогалину, когда я вновь слышу крики – и поворачиваю голову, пугаясь, что странные аборигены заметили нас.
Люди в плащах все как один стоят лицом к центру круга, где высится грубая арка, высеченная из цельной скалы.
Вместо дубов и травы по ту сторону – ничего. В арке – чёрное зеркало, ничего не отражающее. Непроглядная тьма.
Один взгляд в эту тьму вынуждает оцепенеть и сбиться с шага: она – космос, она – вечность, которую ты внезапно сумел узреть. Я ощущаю себя меньше чем ничтожество, меньше чем пылинка. Люди в круге кричат, наставляя на арку искристые копья, и внутри меня всё тоже кричит – что от этой тьмы лучше держаться как можно дальше, даже взглядом.
Я не успеваю отвернуться.
Во мраке вспыхивает красный огонь, горизонтальная щель. Она похожа на прищуренный глаз, но размеры того, кому он может принадлежать, страшно представить. Щель раздвигается, разрастается, обращается алым горизонтом во всеобъемлющей тьме, в которой исчезает всё – поляна, камни, деревья. Остаётся только чернота и слова, жгучими буквами вспыхивающие в сознании:
–
Я не могу описать голос, что произносит это, не могу даже сказать, один это голос или сонм, сливающийся в хтонический хор; или голос этот принадлежит мне самой, и ему вторят чужие шёпоты, рокочущее эхо которых сливается в отзвуки штормовых волн над бездной.
Я могу описать то, что вижу, когда из черноты проступают цвета.
Тебя. У её ног.
Ледяной трон светится в окружающем мраке, как светится белая рука, лежащая на твоих кудрях, – и твои глаза, когда ты смотришь на неё, как никогда не смотрел на меня.
–
Трон и его хозяйка исчезают, сияющей пылью осыпаются в тёмную пустоту. Из этой пыли складываются иные очертания: нас с тобой за столом, в день, когда
Твоё лицо – ненастное утро, свинцовые тучи. Я – твоя тень, серая, блеклая, с гаснущей надеждой в тусклых глазах.
–
Ты снова перед ней, коленопреклонённый, целующий её снежные руки. Я пытаюсь шагнуть к тебе, но Белая Королева поднимает глаза, смеётся мне в лицо. Один её взгляд приковывает к месту.
Ноги не слушаются, и я запоздало вижу: они скованы льдом. Ледяная корка ползёт от ступней выше, покрывая колени, бёдра, живот, проникает под кожу холодом, что жжёт больнее любого огня.
А она смеётся. Смеётся. Смеётся.
–
–
Лёд уже обливает глазурью грудь и горло, иглами заползает в сердце. Я задыхаюсь под серебряными колокольчиками её хохота и вижу тьму, обнимающую мои руки. Откуда-то приходит знание: единственное «да», и эта тьма расколет лёд, вольётся в мои вены, наделит меня могуществом, чтобы навсегда стереть улыбку со снежного лица – не только здесь, во мраке за гранью реального.
Но предостерегающие крики во мне звучат громче. Ведь откуда-то я знаю ещё одно.
Прежде чем уничтожить моего врага, эта тьма уничтожит меня саму.
–
– Нет!
Я с трудом размыкаю губы над обледенелым подбородком. Отчаянный вскрик тонет в черноте.
–
–
– НЕТ! – кричу я во всю силу лёгких, пока лёд заполняет рот. – Мне не нужна ваша сила! Подите прочь!
Холод ручьём льётся в глотку, взрывает болью изнутри…
И всё заканчивается.
Отзвуки моего крика всё ещё стынут над поляной, когда я вновь вижу свет, чувствую тепло своего тела, свободного от морозных оков. За моей спиной – Чародей, на моих плечах – его руки, передо мной – тот же каменный круг.
Только теперь из черноты в арке тянутся во все стороны десятки осклизлых щупалец.
На конце иных – руки. Другие венчают пасти, похожие на зубастые цветы. Люди в плащах встречают их копьями, наконечники которых горят белыми звёздами, свет которых жалит лезущую из мрака мерзость. Щупальца отдёргиваются от них, как от огня, и копьеносцы загоняют каждое из них обратно, откуда бы те ни явились.
Я не сразу понимаю, что произошло. А когда понимаю, опускаю голову.
