– Что будет, если однажды вы проиграете?
Она смотрит на меня. На девичьих губах проявляется улыбка – далёкая от радости, как вершина горы от её корней.
– Полагаю, вы об этом узнаете, – отвечает она, и плащ льётся по её спине кровью всех, чей долг она приняла и несёт до последнего вздоха. – Незадолго до конца.
<p>История шестая</p><p>Назови моё имя</p>Всё изменила война.
Дни до того, как я отправился на неё, остались в памяти туманной дымкой, зыбкими очертаниями событий. Та, кого я привык называть сестрой, а теперь должен был звать невестой, вместе со мной играла в то, что ничего не изменилось.
Я не сразу понял, как обидел её.
Порой я думал: не будь тебя, казалась бы эта помолвка мне смехотворной? Я вспоминал первые месяцы, которые мы с кареглазой девочкой провели вместе с тех пор, как её заперли в спальне с иссечёнными руками. Как мы делили на двоих дни и вечера, сказки и шалости. Как я пел ей; как берёг от всего, от чего мог сберечь; как собирал её улыбки в тайный уголок сердца; как готов был ради неё пожертвовать самым дорогим, если она попросит.
Было ли это лишь благодарностью? Лишь братской любовью?
Сейчас я знаю ответ. Но тогда не знал, ведь даже с закрытыми глазами видел только тебя.
Ледяная кромка между ней и мной превратилась в стену. Я знал, что раню сестру одним своим присутствием. Она таила обиду и надежду, которые в равной степени травили то чистое, что между нами было.
Стена была ещё прозрачной и, наверное, разрушимой. Наверное, со временем мы смогли бы подобрать слова, чтобы пустить в ней трещины, а потом разобрать по кусочкам.
Если бы не война.
Императора, примерявшего корону владыки мира, ослабило поражение в далёкой заснеженной империи. Все силы были брошены на то, чтобы разбить его, на сей раз – в прах.
Это случилось далеко от меня, за морем, но я не мог остаться в стороне. Не только потому, что на мне лежали обязанности наследника рода, но потому, что тогда я ещё лелеял иллюзию: я могу что-то изменить. Я могу защитить свой дом. Я могу прогнать войну от своего порога и вернуть мир туда, где его утратили.
Сестра отговаривала меня. Женщина, которую я должен был называть бабушкой, – нет. Она мной гордилась.
Прежде чем отплыть на чужбину, я снова пришёл на берег, ускользнув под покровом ночи из дома, как вор. Сестра ни за что не отпустила бы меня к реке с наступлением холодов. Я не хотел огорчать её ещё больше, чем уже огорчил.
Я прошёл по хрусткой траве, прихваченной первыми морозами, и сел на камень, с которого ты уже дважды слышала меня. Держа гитару немеющими руками, я спел сложенную тебе песню, которую долго шлифовал.
