Шаман попросил подогреть бубен. Идари подогрела бубен, подала шаману. Тало, полузакрыв глаза, запел шаманскую песню, тихо ударял палочкой-гисиол по бубну. Он пел вполголоса, и никто не разобрал слов, и никто не знал, что он поет.
Кэкэчэ переодела мальчика в новый халатик и положила на чехол шаманского бубна. Токто поставил у его ног жбан, а над ним натянул сетку, которая должна была охранять мальчика от злых духов и не позволила бы его душе, превратившись в птичку, вылететь на улицу. Идари тем временем рылась в берестяных коробах, искала лоскуты материи, чтобы обвязать горло жбана.
Шаман продолжал песню, изредка ударяя в бубен, голос его крепчал, бубен загремел во всю силу и, будто соревнуясь с ним, загрохотал по крыше шквал ветра, ветер пересиливал шамана, и он запел тише, голос его постепенно затихал, гром бубна удалялся и совсем затих. Тало отдал бубен подбежавшей Гэнгиэ, она подогрела его и вернула хозяину. Шаман вновь начал песню. Пота взял мальчишку, посадил себе на ноги, лицом к восходу солнца, засунул его левую ножку в жбан, туда же опустил и мешочек с душой ребенка. Идари быстро обернула ножку мальчика и горло жбана лоскутками материи; Гида опустил сеть и окутал ею ребенка. Тэхэ смотрел на все широко открытыми глазенками, но когда на лицо его опустилась сеть, он замахал ручонками, словно пойманная пташка, стал биться правой свободной ногой и руками. Он ревел, пересиливая вой ветра на улице и голос шамана, исполнявшего последние куплеты обрядовой песни. Тало закончил песню под этот рев. Как только затихли последние удары бубна, Пота вытащил ножку Тэхэ из жбана. Гида снял с мальчика сеть, а Идари поспешно завязала горло жбана теми же лоскутками материи, которыми были обвязаны ножки Тэхэ. Кэкэчэ принесла заранее заготовленную глину, и Идари облепила ею горло жбана.
«Теперь ты надежно защищен, сын, — думал Токто, глядя, как Идари замазывает глиной жбан. — Я буду хранить этот жбан, буду оберегать как могу. Он будет стоять у меня в изголовье».
Токто угостил шамана остатками водки. Шаман еще день пережидал пургу и камлал в соседних домах. Когда он уезжал, Токто ему подарил соболя и еще раз попросил, чтобы он не забывал его сына, чтобы при каждом удобном случае при камлании узнавал бы, как чувствует себя душа мальчика, как живет он сам, не хворает ли, не плачет ли сильно, не боится ли чего.
— Теперь от тебя многое зависит, ты держишь душу ребенка, хотя жбан находится у меня, — сказал Токто.
— Все будет хорошо, Токто, — ответил Тало.
Наступила весна, вскрылись реки, большие поля льда гуляли по озеру Болонь с одного берега на другой и таяли на глазах, во время шторма выбрасывались на берег. Токто не торопился выезжать в стойбище Болонь за продуктами: с Амура шла рыба, поднималась по Харпи и Симину. Амурская рыба! Здесь ее увидишь только летом, зимой ловятся одни караси. Токто с Потой и Гидой сетями и короткими неводами ловили сигов, сазанов, толстолобов, а женщины готовили юколу, топили жир. Весенняя путина. Ее нельзя пропускать.
В конце мая зазеленели луга и тайга. Поднялась и вошла в силу черемша. Женщины готовили ее впрок, сушили, солили.
После весенней путины Токто с Потой выехали в Болонь за продуктами к торговцу У. Здесь они услышали, что Большая война русских с германцами все еще продолжается и потому плохо стало с мукой, крупой и одеждой. Торговец У встретил, как всегда с улыбкой, но показал голые стены лавки и погоревал, что не может ничем помочь храброму охотнику.
Токто вытащил два черных пушистых соболя.
— За такого соболя любой торговец из-под земли достанет муку, крупу и водку, — сказал он.
У схватил соболей, повертел перед носом, подул и улыбнулся:
— Я, храбрый Токто, не сказал, что у меня ничего нет, я сказал, что трудно все сейчас достать.
— Ты не крутись, — перебил его Токто. — Мне нужна мука, крупа, много сахару…
— О, у тебя, наверно, маленький появился?
— Есть они в нашем доме.
— Может, красавица Гэнгиэ уже родила?
— Нет еще. Ты скажи, пушнину возьмешь? — Токто повысил голос.
Торговец взглянул на него и побледнел. Он не мог забыть, как Токто угрожал ему ножом.
— Такую возьму, — пробормотал он.
— Если эти возьмешь, то и другие тоже возьмешь. Без других худших я тебе не отдам этих черных соболей.
— Но у меня совсем мало муки, крупы.
— Тогда я к русским поеду, в Малмыж.
— Ты, Токто, всегда горячишься, всегда торопишься. Разве так ведут торговые разговоры? Я еще не сказал тебе все, а ты уже собрался к русским. Ты же не услышал еще последнего моего слова.
— Говори скорее.
— Я беру у тебя пушнину, — У немного оправился. — Беру пушнину, взамен даю муку, крупу, порох…
— Сахар, водку.
— Нет, храбрый Токто, водки у меня нет. Русские дянгианы приходили, забрали последнюю, они запрещают торговать.
— Больше двух лет запрещают торговать, но у тебя всегда она водилась. Нет, так нет. Бери пушнину и давай муку, крупу, сахар.
