Так что в начале XIV века Льеж обладал ранней формой парламентской демократии и краткой, но прозрачной конституцией. Символом свободы Льежа была колонна на широком постаменте —
Когда пришли французы, Льеж с энтузиазмом встретил их солдат и их идеи, хотя старое миролюбивое епископство прекратило свое существование и стало частью французских департаментов. Пришло время снова воспрянуть в Льеже галломании и свободолюбию. В 1830 году льежцы участвовали в Бельгийской революции; льежские добровольцы совершили марш на Брюссель — не столько ради свержения голландского ига, сколько для слияния с Францией.
Остальная Валлония — это мелкие городишки и деревни. Остальная Валлония медлительна, упряма и консервативна. Крепколобость арденнцев вошла в поговорку, как у фризов или западных фламандцев. У Валлонии древнее индустриальное прошлое. Промышленность и угледобыча присутствуют всюду, но реже в городах, чем в сельской местности, так как там было больше места для землевладения, то есть больше возможностей для вложения капитала. Только в XIX веке индустриальные поселки вырастают в городские агломерации. Кроме Льежа и Турне в Валлонии не найти было благоустроенных торговых и промышленных городов, таких как во Фландрии и Брабанте. Антверпен был даже какое-то время центром европейской цивилизации. Не следует забывать, что Валлония представляет собой сочетание группы старинных городов (свободных, «левых», мятежных) и неотесанного, лесистого, заболоченного пространства (Фань, Фаменны, Арденны), а также богатых сельскохозяйственных угодий Гаспенгау (Хесбай) и Кондроза. Все три части одинаково привлекательны.
Валлонское движение — это ответ на Фламандское движение, которое было реакцией на засилье франкофонов в Бельгии. В 1888 году возникли Общество валлонской пропаганды и Валлонская федерация. Через 10 лет из них образовалась Валлонская лига. Идущие следом члены Валлонских конгрессов с озабоченностью констатируют выдвижение нидерландского языка (они называют его фламандским) в Бельгии. Валлоны видят для себя угрозу в том, что парламентарии начинают говорить на нидерландском; что судьи и адвокаты во Фландрии должны владеть нидерландским, иначе преступники не будут понимать приговоры; что в 1898 году наряду с французским нидерландский был признан официальным языком. Они начинают воображать ужасные вещи, например, что фламандцам вздумается заговаривать в Антверпене с валлонами на нидерландском. В 1910 году франкоязычный профессор Гентского университета Ван Веттер назвал преступлением против цивилизации попытку перевести здесь обучение на нидерландский. По мнению валлонов, нидерландский никогда не сможет стать вровень с французским и завоевать такое же признание.
Валлонские конгрессы потребовали, чтобы французский был введен во Фландрии в программу начального обучения и чтобы в той же Фландрии в средних школах нидерландский был запрещен. Если этого не произойдет, валлоны грозят разрывом отношений.
Жюль Дестре, очень интеллигентный, честный и убежденный валлонский депутат-социалист, одушевленный большой любовью к изящным искусствам и к простым людям, написал в 1912 году знаменитое и наделавшее много шуму письмо к королю Альберту: «Сир, бельгийцев не существует». Подобные высказывания продолжают тянуть отношения на дно. Удивительно, что в письме разумного и добросовестного человека сквозят непонимание и страх. Дестре полагает, что фламандцы украли Фландрию у валлонов, потому что в скором времени те не смогут пользоваться французским где-нибудь в Руселаре или Херенталсе.
Эта мысль лежит в основе сомнительной манеры, в которой франкоязычные бельгийцы до сих пор обращаются с понятием языковой свободы: хорошо для меня, но не для тебя. Отсюда понятный страх перед засильем фламандского большинства. Но даже при том что валлоны тогда были в меньшинстве, официальная Бельгия была франкоязычной.
