— А зачем русским тратить бомбы и разрушать дворцы? Проще подождать.
Барон в рубашке навыпуск и старых штанах, которые нашлись у Марты, окинул взглядом стену, опоясывающую аристократический холм. Он знал, что у графа нет артиллерии. Знал, что солдаты голодают. Но так же он знал, что стены прочны и неприступны, и если Меншиков не пойдёт на штурм, то удерживать Верхний город можно до тех пор, пока осаждённые вконец не ослабеют.
А люди слабели быстро. Продовольствие и воду всегда подвозили снизу: наверху складов не держали. То немногое, что хранилось в домах знати, не могло обеспечить провиантом многотысячный шведский гарнизон. Ещё хуже дела обстояли с водой. Скальная порода не позволяла выдолбить колодцы, поэтому со времён тевтонского владычества водовозы ежедневно доставляли на гору питьевую воду. Теперь же, когда Нижний город выступил против шведской короны, наверху начался настоящий голод, тем более мучительный, что и воды не хватало.
Но в замке барона Линдхольма, осаждённом осаждёнными, вода была. Изначально башня строилась так, чтобы не зависеть от поставок из города. В глубоких подземных резервуарах накапливалась талая вода, и, хотя она не годилась для питья, её использовали для других нужд. А пили дождевую, которая после грозовых ливней наполнила пустые бочки. Марта строго следила, чтобы никто не злоупотреблял водой, и даже выдавала вино господам и пиво слугам для утоления жажды. Смерть от обезвоживания им не грозила.
А вот с продуктами вышел казус. Барон корил себя, что не проверил кладовые Марты до осады. Понадеялся на её здравомыслие и жестоко просчитался! Тощий мешок муки и корзинка прошлогодних овощей, немного сахара и соли, и апофеоз гастрономического безумия — подвал, забитый новгородским салом. Бесконечные ряды пузатых бочонков!
В недоумении барон пытал кухарку:
— И как ты собираешься нас кормить? Одним салом?
— Да это лучшая еда на свете, ваша милость! Самая вкусная и питательная! Все солдаты знают!
Он только за голову хватался. Вначале все охотно ели нежное сало с розовыми мясными прожилками. Оно так и таяло во рту, особенно если пивом запивать, но через несколько дней сало приелось. Его жарили на вертеле, неумеренно перчили и даже пробовали посыпать сахаром — да, это было вкусно, но маленькая ежедневная лепёшка, которую пекла Марта, казалась теперь невероятным лакомством. Один Маттео не жаловался. Он выздоровел и вернулся к распеваниям. А-а-а-а-а!
Он звонко смеялся:
— Помните, капитан Леннарт угощал нас салом и водкой на шхуне? Вы тогда сказали: «Попробовав раз — влюбишься навсегда». Так вот, ваша милость, я влюбился. Я влюбился навсегда!
— Может, вам водки налить, синьор Форти? — вопрошал барон. — Вы только прикажите. Всё, что есть в этой несчастной башне, — для вашего удовольствия!
— Водки мало, — бурчала под нос Марта. — Водку надо экономить.
— Абсолютно всё? — лукаво переспрашивал Маттео, смущая барона намёками.
В то утро, когда они смотрели на ритуальное открытие ворот, Эрик сказал:
— Синьор Форти, синьор Мазини, я предлагаю вам спуститься на берег тем же способом, которым вы сюда забрались. Я швед. Я могу не поддерживать военные идеи своего сюзерена, но я связан присягой и разделю предначертанную нам судьбу. Но вы иностранцы, вы можете спокойно покинуть город.
— Нет, — коротко ответил Маттео.
— Я тоже, пожалуй, останусь, — заявил маэстро. — Моё место рядом с учеником. У меня нет никого в целом мире, кроме него.
— А как же фрау Гюнтер? — спросил Эрик. — Я думал, вы собираетесь на ней жениться.
Он давно не разговаривал с Агнетой по душам. Сначала их поссорило глупое бессмысленное пари, затем — её тайная связь со старым итальянцем. Связь, которую Эрик не хотел обсуждать, потому что ему претил откровенный мезальянс. Однако с тех пор, как маэстро проявил себя преданным другом Маттео, Эрик переменил мнение. Горбоносый карлик перестал его раздражать. Иногда Эрик думал, что он был бы отличным мужем для страстной молодой купчихи и неплохим отчимом для маленькой Линды. Эрик скучал по взбалмошной девчонке едва ли не сильнее, чем по её матери.
— Я не собираюсь жениться, ваша милость. Стыдно признаться, но вы были правы, когда обвинили меня в том, что я нарушил сердечный покой невинной женщины. Я не знаю, о чём я думал. Я так соскучился по женской ласке!
— Погодите, а как же любовь? Вы ведь любили друг друга. Агнета говорила, что впервые познала взаимную любовь.
— Она так говорила? Тем непростительней моя вина! Мы закончили наши отношения незадолго до того, как Маттео арестовали. Никогда не прощу себе, что причинил боль этой прекрасной женщине. Я быстро загораюсь, но так же быстро гасну — проклятая итальянская влюбчивость!
Эрик в задумчивости отвёл маэстро подальше от остальных:
— Мазини, расскажите мне всё.
— Я не имею морального права обсуждать фрау Гюнтер с другим мужчиной.
