И сам дёрнулся навстречу. Задохнулся и упал на столешницу. Прекрасный, открытый, беззащитный. Эрик больше не сомневался. Он входил глубоко и сильно, лаская напрягшиеся бёдра, ягодицы и влажный живот. О себе не думал — и это тоже было впервые. Он хотел дать Маттео то, чего не смог дать в их первую ночь. Хотел показать любовь — пусть греховную, но искреннюю и безграничную.
Маттео терзал свою плоть рваными рывками, слишком слабыми и неритмичными. Другой рукой тёр давний шрам, растворяясь в ощущениях и не вполне сознавая, что делает. Он метался по столу, вскрикивал от наслаждения и жалобно поскуливал от того, что не мог достичь разрядки. Он мучительно парил на грани, не умея её перешагнуть, и впадал в отчаяние. Во сне было иначе: он взорвался быстро и ярко, как будто с разбегу прыгнул в море.
Маттео открыл глаза и в смятении посмотрел на Эрика. Ему казалось, он потерпел фиаско, — тем более постыдное, что он был твёрдо уверен в победе. Беспомощно спросил:
— Что мне делать? У меня ничего не получается.
Эрик вышел из его тела и глухо прошептал:
— Позвольте мне.
Маттео всхлипнул, кивнул и убрал руки. Он был страшно возбуждён, но не способен извергнуться. Эрик склонился над ним. Кончиком языка провёл по небольшому набухшему члену, а потом взял его в рот. Разбитые губы сомкнулись на розовой плоти — и снова это было впервые!
— О-о-о, как хорошо! — вырвалось у Маттео. — Только не оставляйте меня!
Он непроизвольно выгнулся, проникая в тёплую обволакивающую нежность. Бёдра задвигались сами собой, член ритмично заскользил туда и обратно. Эрик позволял таранить своё горло, пока не ощутил предельную твёрдость и вяжущий пряный вкус — предвестники скорой разрядки.
Тогда он выпустил изо рта влажный член и снова вошёл в распластанное тело, вызвав крик острого удовольствия. Он размеренно и мощно вбивался, не жалея Маттео, который стонал севшим голосом, царапал ногтями стол и что-то бормотал на латыни. Оловянные миски громко брякали, а свечной воск плескал белыми брызгами на лезвие финского ножа.
Эрик обхватил ладонью член Маттео, грубо и умело скользя по стволу, цепляя пальцем чувствительную головку. Он так ускорил ритм, что из Маттео вышибло дух. Их потные тела сотрясались от резких ударов, звуки шлепков слились в неистовую канонаду страсти. Эрик почувствовал, как Маттео вздрогнул от первого глубинного спазма, и усилил нажим пальцев. Прошептал:
— Я никогда вас не оставлю. Вы мой.
И Маттео шагнул за грань. Это тоже было иначе, чем во сне. Не так, будто с разбега прыгаешь в море, а так, будто отталкиваешься от земли и взлетаешь в хрустально-голубые небеса. Он кончал исступлённо и томительно долго, капля за каплей орошая пальцы Эрика прозрачной тягучей росой. Он изнемогал от затяжных судорог, которые волнами прокатывались по телу. Наконец затих на краю стола, безвольно свесив ноги, потерявшись в своём земном раю.
Раздвинув податливые ягодицы, Эрик выскользнул, и, рыча от несказанного облегчения, смешал своё живое семя с бесплодными каплями кастрата.
Кухню озарила ослепительная вспышка. За стенами башни раздался адский грохот, словно русские принялись палить изо всех пушек сразу. Древние стены задрожали, пламя свечей качнулось. Эрик с опаской выглянул в узенькую бойницу и обернулся, широко улыбаясь:
— Это гроза, синьор Форти! Сейчас начнётся ливень.
Умытый многодневными ливнями и обсушенный солёными ветрами, город замер в ожидании катастрофы. С форпостов дали знать о наступлении русских, и жители Калина проснулись от барабанного боя. Все восемь бюргерских рот встали под ружьё, но сигнал об атаке не подтвердился: русские провели разведку и удалились в оккупированные предместья. После этого демарша бюргеры перестали раздеваться на ночь. Гражданские запасались амуницией и ружьями.
Несмотря на изоляцию Верхнего города, ежедневно собирался объединённый штаб обороны. Начальник штаба Стромберг, под чьим руководством находились шесть шведских полков, требовал продовольствия, фуража и три тысячи талеров для постройки нового бастиона на обвалившемся участке стены. Этот каменный завал представлял отличную лазейку для противника. Карлсон убеждал, что после трёх неурожайных лет и шведских военных податей дела городской кассы совершенно расстроились. Кроме того, магистрат на свои деньги содержал артиллерийскую роту с двумя капитанами, одним поручиком и пятнадцатью пушками, а также кормил больше тысячи беженцев из предместья. И это не считая повседневных расходов на чумные палаты в Домском соборе и военный лазарет! В нём не было пока раненых в бою, но лежало полным-полно солдат с жидким поносом и неукротимой рвотой. Санитарное состояние Калина сделалось угрожающим, особенно в районе Южных ворот, где жила городская беднота, и на пустыре, где поселились бежавшие от войны крестьяне.
Эпидемия чумы унесла уже около двухсот жизней: точных данных у Карлсона не было. Тенистое кладбище святой Варвары теперь служило биваком для передового отряда русской кавалерии, а усопших складывали в церковных криптах, и эта временная вынужденная мера сильно деморализовала верующих.
