В изрядном количестве появились нищие, приютов для всех не хватало. И что уж совсем расстраивало бургомистра, город захватили беспризорные малолетние попрошайки. Самые дерзкие сбивались в воровские банды и нападали по ночам на взрослых. Карлсон, с трепетом ожидавший появления наследника, глубоко печалился, слушая донесения о детях-разбойниках. Особенно буйствовал мальчик по кличке Соловейчик.
Неоднократно Карлсон уговаривал графа Стромберга согласиться на почётную капитуляцию. Это означало открыть ворота для захватчиков, но получить взамен жизнь и возможность покинуть крепость со знамёнами, в боевом порядке и с полным вооружением. Не как побеждённые, не как пленные, а как достойные уважения и почестей солдаты шведского короля. По нынешним временам это дорогого стоило — сохранить честь. А местное немецко-финско-эстляндское население, жившее в Калине со времён датского завоевания, получит подтверждение торговых привилегий и сохранение городского устройства.
Стромберг бледнел от ярости и угрожал написать в Стокгольм. Он не собирался бежать из города, пусть это и называлось почётной капитуляцией. Мысль о том, чтобы бросить Верхний город с его великолепными дворцами под ноги фаворита Петра I, приводила его в бешенство. Слухи о том, каким местом Меншиков добился любви царя, возмущали набожного, праведного и безгрешного губернатора. Но упрямый Карлсон настаивал на своём. Он — выборный представитель купцов и ремесленников, он обязан заботиться о горожанах, а не о пришлых шведах, которые хоть и прожили в Калине полторы сотни лет, но прожили обособленно, на своей аристократической скале, за толстыми стенами. Чужаки!
Губернатор чувствовал себя загнанным в угол. И не указ о возвращении складочного права служил тому виной. Он знал, что магистрат и без складочного права готов был отдаться очередному завоевателю — купцам незнакомо понятие чести и доблести. Их цель — сохранить свои шкуры и барыши.
Стромберга мучило другое. Какая-то холодная гиблая дыра открылась в его груди. Будто его пырнули ножом, а он не заметил. И теперь через эту дыру ветер выдувал из него волю к жизни и веру в справедливость божью. Проклятые грешники, добровольно бросившие свои души в пасть дьявола, засели в Верхнем городе, и не было средства их оттуда выкурить. Они не прятались в зачумленных трущобах от народного гнева, не висели на острых пиках с пропоротыми кишками, не валялись в прибрежных кустах, разорванные на куски русскими бомбами. Нет! Они пели итальянские песни на высокой зубчатой башне, смеялись и страшно подумать, чем ещё занимались! На осаждённой башне в осаждённом городе!
Стромберг не мог капитулировать, пока справедливость не восстановлена. И если господь молчал, он должен взять на себя тяжкое бремя судии.
Они не пели песен на вершине башни. Это маэстро Мазини играл на скрипке, пока Эрик показывал Маттео сокровища из сундука баронессы Линдхольм. Детский карнавальный костюмчик, альбом с засушенными цветами, моток алой ленты, связка медных бубенчиков.
— Больше двадцати лет прошло, а я до сих помню, как мама устроила карнавал на Богоявление. У нас не принято было развлекаться, а вот немцы частенько проводили весёлые шествия. Мы вниз не ходили, но однажды мама пригласила музыканта в замок и приготовила праздник для нас троих. Она любила музыку, папу и меня… — задумчиво рассказывал Эрик.
Он вдруг подумал, как, должно быть, страдал отец от неразрешимого противоречия между жизнью и любовью. Потом увидел застывшее лицо Маттео, лежавшего на толстом соломенном тюфяке у закруглённой башенной стены, и присел рядом. Заботливо поправил одеяло и сказал:
— В этот раз я говорю правду. Мне стыдно, что я лгал о матери. Она не была тайной католичкой.
Маттео соблюдал режим строгого молчания, чтобы поскорее восстановить голос после болезни, поэтому просто кивнул. В его душе не осталось ни обиды, ни горечи, словно Эрик осушил их до дна своими поцелуями. Порой память подбрасывала разрывные бомбы воспоминаний, и он ахал от внезапной боли — слава богу, мимолётной, проходящей. Его сердце выздоравливало так же быстро, как и тело. Жар спал, он заметно окреп. В солнечные дни Маттео пробирался по узкому лазу на вершину башни и сидел между зубцами, наслаждаясь солёным ветерком, напоминавшем ему об Италии.
Мазини купил у Марты немного канифоли. Утром он упражнялся в игре и пении, обнаружив редкой красоты лирический баритон, а по вечерам сочинял новую оперу, беспрестанно обсуждая с учеником тот или иной пассаж. Эрик ничего не понимал, но обожал сидеть подле них с бутылкой вина и слушать затейливую музыку маэстро.
