Внутри Вермира разгорелся огонь, ярость разошлась по всему телу. Омерзение, отвращение, низость, безысходность -- эти чувства вторглись в мысли, они подливали масла в огонь, разжигали ярость. Он хотел что-то сломать, разрушить, избить, кричать, но ничего не делал, лишь сидел и смотрел в стену с пустым взглядом. Как всегда, он не выпускал ярость, держал на поводке, а огонь оставлял пепел. Каждый раз огонь плавил душу и разум, каждый раз, после пепла, что-то загоралось вновь, но Вермир знал, что так не может быть вечно, когда-нибудь огня не станет.
Вермир встал и тихо сказал:
-- Я домой.
Он пошёл, медленно ступая, к стойке, взял сумки и вышел. Улица встретила шумом, люди ходят, не замечая печали Вермира, гогочут, ругаются, смеются, а он сгорает, словно фитиль. Каждый шаг неосмысленен, Вермир не видит ничего, словно смотрит не вперёд, а только внутрь себя, видит печаль, заботы. Мысли его спутываются в огромный ком и пульсируют, доводя до исступления. Свет солнца, его тепло, людей, шум, он ничего не замечает, лишь идёт по улице. Он даже не заметил, как сошёл с главной улицы, свернул на Тырскую, полную проулков и тупиков. Здесь достаточно глуховато, лишь изредка слышатся крики или ругань, не часто можно увидеть прохожего, и больше напоминает лес, где вдали поют птицы, только вместо птиц люди, и они не поют, ветер шелестит листья, а здесь ветер тревожит бельё на верёвках, тихо, спокойно. Впрочем, свернул он механически, через эту улицу быстрее дойдёшь до дома, не надо делать огромный крюк. В детстве он часто возвращался этой дорогой, частенько возвращался именно от Нелда.
Вермир сам не заметил, как его схватили и затащили в маленькой, буквально несколько метров, переулок. Вермир сразу же очнулся, не совсем понимая, схватил руку и вывернул. Сиплый голос вскричал. Но их так много, что Вермира тут же скрутили, он пытался отбиваться, но бесполезно. Руки развели, как и ноги, и положили на землю. Сумки же сняли.
Вермир запаниковал, но через пару секунд успокоился, стал просто беспокоен за жизнь. Куча отёкших, красных, криво и беззубо улыбающихся, с блестящими глазами, лиц. Их оказалось шестеро. Вермир заметил здоровяка, что был в таверне.
-- Вот это встреча! -- вскричал здоровяк, улыбаясь во весь рот. -- Да-а, брат, есть же справедливость! Есть! -- он захохотал, запрокинув голову, дружки поддержали. -- Двадцать минут назад ты был силён, видел себя крутым, все эти засранцы, тупые пьяницы, думают, что ты отважен, бесстрашен, полон чести и достоинства, одним словом, герой. Но что же сейчас? Что? Ты лежишь на земле, где теперь твоё геройство? А, парни, правильно я говорю?
-- Да! -- крикнул один.
-- Так и есть! Думает, всех умней, а на самом деле дуралей! -- крикнул другой.
Остальные, подтверждая, закачали головами. Здоровяк разошёлся, стал ходить взад-вперёд, махая руками.
-- Видишь ли, -- сказал он, -- я человек честный, можно сказать, справедливый, люблю честность и справедливость. За ту бабу я заплатил, но не получил желаемого, но теперь... теперь я получу даже получше, чем худое бабье тельце. Держите крепко, парни.
Вермир заметил, как блеснул нож в руке здоровяка. Он закричал так, как никогда не кричал. Будто бы не людской крик, дикого животного, загнанного в угол, бьющегося в исступлении. Это был первобытный крик, как кричали далёкие предки даже не людей. На секунду хват правой руки ослаб, видимо, от испуга, Вермир рывком высвободил руку и, сжав указательный палец, ударил наотмашь. Здоровяк закричал, схватился за глаз, согнулся. Руку Вермира тут же схватили и прижали к земле, он отчаянно задёргался, всеми конечностями и всеми мышцами, но бестолку. Здоровяк взревел, яростно пнул голову Вермира, словно мяч. Вермир не почувствовал боли, лишь лёгкий звон в голове, но удары продолжили сыпаться, здоровяк просто топтал лицо. Вермиру не больно, он словно оказался внутри огромного колокола, а звонарь почему-то решил, что пора бить. Вермир потерял чувство времени и пространства, будто вышел из тела и наблюдал, как пятеро мужиков удерживают юношу, а шестой избивает, он не о чём не думал, не было никаких мыслей, просто голые чувства. Обида, отчаянье, глупая и даже в чём-то детская злость.
Здоровяк перестал молотить набухшую, словно арбуз, голову. В волосах и на лице кровь, бурая, не та, что проливается, когда режут глотку, а та, что выходит капля за каплей, как из прохудившегося бочонка.
-- Ты посмотри! -- закричал здоровяк, удерживая трясущейся рукой вытекающее белесое вещество с разломанным коричневым кружком и болтающийся на нерве. -- Он мне глаз выбил! Эта сука мне глаз выбила!
Он размахнулся и ещё раз с силой пнул голову Вермира, достал нож и перерезал нерв дрожащей рукой, морщась. Дружки же смотрели с отвращением, отвернулись, будто боль главаря могла перейти им. Один отошёл к стене, согнулся, держась за живот, из рта полетели кусочки пищи. Здоровяк выкинул остатки выбитого глаза, глазница опустела, веко опало, словно лишнее. Он отогнал худого, того самого, с которым дрался в таверне, и сел на Вермира верхом, нож в руке смотрит вниз.
