– Зачем ты здесь? – внезапно спросил ведьмак. – Чего ты на самом деле хочешь от нас? Размышляешь, достоин ли наш мир твоей любви? Собираешь факты за и против. Может, ты еще и записываешь? Этот плохой, и им можно пожертвовать, а тот вроде хороший, и за него можно побороться, да? Только нет плохих и хороших. Все мы и те и другие разом. За каждым якобы плохим поступком скрываются добрые помыслы, да только для каждого они свои. Не надо ждать особого знака, чтобы полюбить нас. Есть одна неоспоримая вещь: ты дочь оклуса. Не принцесса, не наследница, а просто дочь, родившаяся в семье правителя. Все остальное – твой выбор. Можешь сидеть здесь сколько угодно, наблюдать, ждать, когда нападут, или же ринуться в бой. Как хочешь. Всем плевать, правда. Без тебя жили – и еще проживем. Только плевать до тех пор, пока не навредишь кому-то. И вот когда настанет этот момент (а он настанет, уж поверь, ведь в войне нельзя быть хорошей для всех), тебе предстоит определиться, кто для тебя хороший. И вот когда выберешь, действительно выберешь, назад пути не будет.
– И как это понять? – шепотом спросила Ника.
– Просто признайся себе, что для тебя норма. А потом найди тех, кто поступает так же. На это у тебя хватит смелости?
В другой раз Ника бы оскорбилась, ведь никто и никогда не называл ее трусихой, но в тот момент она всерьез обдумывала слова Нукко. Она и половины не поняла, но смысл крутился совсем рядом, вот-вот поймает…
– Миккая этого тебе не скажет. Самое ужасное в выборе то, что вся твоя мнимая мораль летит к черту. Ты лишь знаешь, что должна делать и кого защищать, и больше не брезгуешь никакими средствами. И в то же время кто-то по другую сторону боя делает то же самое, только для своих. И вот главный вопрос: плохой он или хороший?
В эпитетах жизни Ника и Нукко были похожи: они с рождения видели себя на поле боя, хоть и в разных декорациях. Ника всю жизнь боролась за любовь матери, строила защиту вокруг воспоминаний, училась выживать без родителей, самостоятельно изучала мир, в который никто ее не провел, и научилась жить с этой сомнительной серой моралью, защищала убийцу, выбрала его не здравым смыслом, а сердцем, как того, кто понимает ее, потому что знает, каково быть таким, – так же, как и Мари, воевавшая за брата с самим Богом, так же, как и Николас, пожертвовавший дочерью ради блага terra.
Слова Нукко звучали высокопарно, намекая на выбор какой-то там великой цели, в причастности к которой Ника очень сомневалась. Потому что ведьмак прав: она – дочь оклуса, лишь это неизменно, а в остальном просто ищет свое место в жизни; и не имеет значения, кто и кем считает ее и чего от нее ждет.
– А сам-то ты выбрал сторону?
– За тысячу лет? – усмехнулся он. – Хотелось бы верить.
– И какую же? По-тихому отсиживаться в Морабате и измываться над наследницами Стамерфильда?
– Ты не наследница, Николина. Запомни это.
– Почему? Эй… Ты здесь? Почему я не наследница?
Так и проходили их встречи: Нукко что-то говорил, а затем замолкал, порой на часы, позволяя Нике обрушить на себя шквал вопросов, злиться на отсутствие ответов, выдохнуться и обдумать услышанное. А потом приходила Фрея – единственная ведьма, которая была добра к ней. Она всегда брала ее за руку и уводила в лагерь, прямо к шатру. Фрея говорила о многом, но чаще всего о материнстве. О том, как наконец забеременела и что этот ребенок – ее последняя надежда оставить потомство. Что раньше ей не удавалось выносить дитя, и каждая смерть забирала одну из дарованных аликуатам жизней. И если в этот раз природа вновь послала ей мертвого ребенка, она тоже умрет.
– Пока ребенок не рожден, мы отдаем ему душу как бы взаймы. Но если он умирает в утробе, наша душа, одолженная ребенку, питает его, помогает сохраниться до рождения, чтобы он попал в Полосу не… не уродливым. И когда-нибудь смог возродиться.
– Не понимаю, а как тогда справляются ведьмы, которые не аликуаты? Если у них одна жизнь и они тоже отдают ее в утробе? Или не отдают?
– Отдают, – печально подтверждала Фрея. – Просто у нас, аликуатов, больше шансов.
– Но подожди, а почему ребенок попадает в Полосу, если туда попадают только души убитых?
– Мы же отдаем свою жизнь, свою душу – отбираем у себя намеренно…
