— Завтра, взойдет солнце, будет новый день, портал заработает, — увещевал он.
— Сейчас! Мне нужно… сейчас!
— Ночь на дворе! Порталы не работают!
— Не…не работают? — удивился Аксель. — Тогда… выпить…
— О, Великий, духи леса и гор и их прародители!
— Выпить…или…я пойду искать сам…
— Нет!
— Брат ты мне… — Аксель сгреб в горсть кафтан на груди и притянул его себе — нос к носу, так что стало видно все черные крапинки в темных глазах, — …или не…брат? Ик!
— Брат, — помедлив, тихо согласился Данд.
— Тогда…создай мне…портал…ик!
— Я не могу!
— Не…можешь? Тогда… выпить!
— О, Великий! За что?! Хорошо, — Данд отодрал от себя чужие пальцы, расправил кафтан на груди, и согласно кивнул. — Принесу, но вы будете сидеть здесь!
Голова Акселя послушно мотнулась вниз — будет сидеть.
— Тихо!
Ещё один кивок.
— Нет, лучше я наложу стазис! — пробормотал он сам себе. — Так будет проще…Стазис? И я принесу аларийского…
Кивок.
— Стазис-с-с… — подтвердил Акс. — Выпить… буду пить… с… братом.
Данд открыл рот, чтобы возразить и тут же закрыл. Он тоже никогда не пил с братом. Не пил по двум причинам — у него никогда не было брата, и… он никогда не пробовал аларийского. Молодняку у Хэсау строжайше запрещено употребление любых веществ и напитков, снижающих контроль. Но теперь ему уже есть шестнадцать, и он в своем праве, и…
— Бу…дем…пить?
— Будем, — обреченно выдохнул Дандалион и щелкнул кольцами, бросив плетения «стазиса».
За окном розовела заря. Я с трудом проморгалась — голова гудела, казалось, от усталости болело всё — каждая мышца в теле, каждый нерв, даже кости.
Я протяжно зевнула, и потерла глаза руками, и пару раз с силой хлопнула по щекам — «проснись, Блау, проснись». Размяла запястья и сделала гимнастику — как же давно я не уставала так, чтобы на утро немели пальцы и… болели.
— Ауч… Какой псаки… — подушечки указательного и среднего покраснели, припухли и были обожжены, как будто… я хваталась за горячее? — …здесь творится.
Диагностическое плетение подтвердило — нарушение целостности поверхностных тканей, вероятнее всего — ожог. Все остальные повреждения — на месте, не считая — я тронула языком — прокушенной изнутри губы, и…
Размяла пальцы и ещё раз выплела диагностическое, щелкнув кольцами, следом — светляк, светляк, светляк, без перерыва стазис, а потом по кругу. После Госпиталя сил оставалось на донышке, а сейчас я могу плести так, как будто отдыхала декаду.
Комнату я проверила тщательно — все на своих местах, форма, в которой уснула, коса, в которую привычно переплела на ночь волосы.
После купален, свежая и умытая, строевым шагом я шествовала по коридору, с четким намерением выбить из Сяо, что происходит. Последнее смутное воспоминание — если мне это не приснилось — было о том, что меня ночью разбудил Малыш, и говорил, что Бутчу — плохо…
Я резко остановилась у распахнутых настежь окон, выходящих на дальнюю часть сада — на танцевальной площадке, лицом к светилу, в простой тренировочной свободной рубахе и брюках, сир Адриен Ашту медленно поднимал руки вверх, выполняя «приветствие солнцу» — часть обязательной гимнастики, которую так любят практиковать именно южане.
Бутч выглядел не просто здоровым, а — совершенно здоровым. Умиротворенным. И каким — то… расслабленным.
Но фразу «Бутчу плохо», я помнила отчетливо. Показалось? От усталости? — я потерла виски. Эликсиры, прописанные еще целителями Кораев, я сейчас приняла все и по списку, но пропущенная вчера вечером доза давала о себе знать.
Протяжные напевы молитвы донеслись с улиц Бель — ле, с белокаменной ограды, увитой плющом почти доверху вспорхнули потревоженные птицы, громко хлопая крыльями.
Бутч в седьмой раз медленно и плавно воздел руки вверх, принося благодарность солнцу, под глухой звон храмового колокола Немеса.
***
В гостинной уже накрывали стол к завтраку — пылинки тихо кружили в воздухе, солнечные лучи скользили по белоснежным кружевным салфеткам, и кто — то даже засунул в пузатую вазу — выставив точно по центру стола — оборванную в саду лилию.
