И я прикусила губу до крови. Боль – это хорошо. Боль – возвращает ясность.
Внутренние демоны требовали крови, требовали справедливости, требовали сделать хоть что-нибудь, чтобы почтить павших. Почтить тех, кого уже нет с нами.
Иероглиф «смерть» я вывела на доске машинально – не закончила только последний штрих – Таджо дернулся и переместился, чтобы встать за спиной.
– Леди Блау! Вы можете передумать... я настоятельно советую вам сесть, – прошипел почти беззвучно мне в макушку.
Я провела пальцем стирая написанное, и нерешительно поставила мелом точку.
От взглядов, направленных на меня сверху горела спина.
– Леди, – позвал рябой вежливо. Так вежливо, что почти заломило зубы.
Я крутанулась на месте – юбки взвихрились вокруг ног, обернулась в зал, нашла взглядом его псаково сиятельство и... выполнила глубокий традиционный поклон, которым каждая сира должна приветствовать любого императорского отпрыска. Уважение и ничего более. Строго по этикету.
И потом сделала четыре шага в сторону, остановившись напротив первой диаграммы Таджо.
– Я решила начать с первой схемы, – пояснила я громко и очень любезно. Специально для Рябого.
Мел скрипнул – линия поползла не туда, но я выровнялась, и, почти высунув язык от усердия – начала чертить поверху.
Линии ложились кучно и неровно – Фей-Фей просто не смогла бы смотреть на такое издевательство. Черточка, ещё черточка, соединить, почти хвостик... почти клювик... почти глазик...
Когда я закончила – отошла немного, полюбоваться делом рук своих. Достаточно глупо для провинциальной сиры, которая совершенно не разбирается в менталистике.
– Леди, – вопросительно-озадаченно протянул Рябой, но я прервала его коротким жестом – молчать. Когда сиры создают красоту – безродные должны молчать.
Сзади зашумели, когда поняли, что я закончила с первой частью, и тут же заткнулись.
Вторая схема пошла ещё быстрее – я задумалась только на доли мгновения. И рисовать стало проще – я приноровилась. Черточка, полукруг, полукруг, черточка, кружочки, штрихи....
Мел скрипел, аудитория молчала, и даже с верхних ярусов не доносилось ни звука.
Я рисовала и думала, прокручивая в голове – только одну мысль – «почему»?
Знак Фениксов, вышитый шелковыми кроваво-алыми нитями на белоснежном одеянии как-будто спустил тетиву – щелчок, когда раздается едва слышный звон, и стрела отправляется в полет... но ещё не достигла цели. Мысли стали четкими и кристально ясными.
Мел поскрипывал, крошился, осыпаясь белой пылью, я – рисовала.
Мел дрогнул, и палочка надломилась в руке, но её длины хватит, чтобы дочертить. Я перехватила оставшийся кусочек поудобнее и продолжила.
Мысль была такой свежей и окрыляющей, что я начала чертить быстрее.
Склонять голову, становиться на колени и ждать... пока церемониальная трещотка сделает полный круг, и разрешат подняться.
Это тоже игра – даже здесь – даже право склониться или поднять голову – это тоже решает Феникс.
Скандировали барабаны внутри. И мел ещё веселее скользил по доске.
