Стоило ли с опасностью для жизни притворяться священником, если Датико-Вася, ровно ничего не проверив, отдает письмо жалобщика в руки того, на кого жалуются? Так ли должен поступать журналист? Абесадзе-Конюхов считает, что именно так. «Ей-богу, молодец, товарищ корреспондент!» Когда настоящий священник написал на корреспондента жалобу в его газету и редактор телеграммой отзывает Датико-Васю, то Абесадзе говорит: «Я с тобой, Датико, в Тбилиси поеду. И не в редакцию, а прямо в ЦК». В русском варианте еще сильнее: «Я с тобой, Вася, сам в Москву поеду. И не к твоему редактору, а прямо в ЦК! Если бы тебе было хоть тридцать лет, тебя обязательно нужно было бы назначить главным. А двадцать четыре для главного маловато!»
Итак, хороший представитель современной деревни полагает, что журналист прекрасно работает и достоин даже поста главного редактора.
Вот мы и выяснили, что на людей можно смотреть по-разному. Один и тот же человек кому-то кажется хорошим, а кому-то — плохим. По мнению драматурга, в его комедиях действуют хорошие люди, а автор газетной статьи утверждает, что это не так. Разные точки зрения, в этом все и дело!
Однако автор статьи утверждает еще и то, что в обеих комедиях нет ничего похожего на реальную жизнь села и никого похожего на живых героев сельской действительности.
Вообще-то верно: ничего похожего и никого похожего. Но тут возникает вопрос: а стремился ли драматург к тому, чтобы в своих произведениях отразить реальную действительность? Мне кажется, что у драматурга были иные цели и к отражению реальности он вовсе не стремился. Ну разве, например, это случайно, что один из персонажей загадочно назван «дьяком»? Драматургу, конечно, известно, что «дьяками» в XVI и XVII веках называли государственных чиновников, а в церкви никаких «дьяков» нет. Кто же «дьяк» из «народных комедий»? Отец-дьякон? Дьячок-псаломщик? А — неважно! Важно, что он в прошлом уголовник, а в настоящем жулик. Именно таким хотел изобразить драматург служителя церкви, а как его назвать, не все ли равно? «Дьяк» звучит кратко и энергично. И пусть, совершая обряд крещения, реальный священник не поет «Исайя ликуе» и «родишь сына Иммануило», и не поет вообще, а просто читает над младенцем молитву, и помощи дьячка не требуется. Неважно. Пускай на сцене служители церкви поют что попало и бормочут что придется… Не давать же трибуны ихним реальным песнопениям и высказываниям!
Конечно, драматург и не собирается изображать ничего похожего на реальную жизнь! Вот, к примеру, история с таинственной суммой в 436 рублей… Эти деньги старуха Мариам-Прасковья передает Датико-Васе, приняв его за священника: «Мало за два года собрали. Верующих совсем не стало. Людей на аркане в церковь не затащишь». Откуда же эти деньги? Священника два года не было, церковь бездействовала, ибо загадочный «дьяк», будь он даже отцом-дьяконом, никаких треб самостоятельно совершать не имеет права. Под каким предлогом собрано 436 рублей, а главное: с кого? В финальной сцене председатель колхоза заявляет, что верующих в селе всего двое: старуха Мариам да «дьяк». В русском варианте трое, старухи Прасковья с Евдокией и тот же «дьяк». В обоих вариантах к верующим приплюсовывался покойный старик Нестор-Калиныч. Следовало бы упомянуть Тамару-Анастасию; ведь женщина дважды шла под выстрелы ради того, чтоб окрестить сына, — это же мученичество за веру! Но председатель колхоза о ней молчит, не из дружеских ли чувств к председателю сельсовета? Как ни крути, получается, что 436 рублей собрали между собой две старухи плюс покойный Калиныч в русском варианте, а в грузинском — покойный Нестор и вовсе одна старуха! И, кстати, стоило ли ради одной-двух старух приезжать в село священнику?
Но драматург не гнался за реализмом. Он, думаю, ставил перед собою иные задачи. Во-первых, хотел показать растущее благосостояние населения: два-три пенсионера в силах собрать немалую сумму. Во-вторых, показать бесстыдство церковных служителей: им бы лишь людей обобрать! В-третьих, заявил, что число верующих в сельской местности неуклонно падает, и дело дошло до одной старухи! Две ноты — сатирическая и оптимистическая — должны были тут прозвучать, вот к чему стремился драматург, а совсем не к отражению жизни…