Это, конечно, странно, что в «комедиях» одни колхозники работают за трудодни, а другие так и вообще из чистого энтузиазма. Известно, что в реальных колхозах повсеместно введена денежная оплата, а трудодень свое отслужил и не упоминается даже в Уставе. Но не можем же мы заподозрить писателя, пишущего «народные комедии» из жизни современной деревни, что он об отмене оплаты по трудодням не знал, Устава не читал и понятия не имеет о том, что труд от рассвета до темноты без передышки в современной деревне не практикуется. Обо всем этом он, конечно, понятие имел, но реализм его не интересует. Его другое интересовало: набросать портрет сильной личности — председателя колхоза. У этого не ропщут! У этого люди не разгибают спин десять месяцев в году, лишь смутно мечтая о веселой жизни на полную катушку, которая брезжит где-то вдали… А вдруг кое-кто из зрителей заразится подобным же энтузиазмом? Ради этого воспитательного момента, может, и стоило пожертвовать реализмом?
Вспомним, что автор газетной статьи обвиняет драматурга в том, что он путем замены имен (русских на грузинские) и с помощью других чисто механических мероприятий выдал одну и ту же комедию за две. Это обвинение было бы справедливо, если бы речь шла о произведении, которое можно рассматривать как пьесу: к пьесе и в самом деле механические мероприятия неприменимы. Но кто сказал, что драматург написал пьесу и именно пьесу хотел написать? Видимо, не случайно он пренебрег не только реализмом, но и многим другим: ни развития характеров нет в «комедиях», ни сюжета, ни конфликта; связи персонажей между собой случайны и для сюжета необязательны, приезд «корреспондента» ничего не меняет, зачем он приезжал — не ясно. Значит, драматург написал не пьесу, а нечто иное, не подчиняющееся обычным требованиям, предъявляемым к художественным произведениям драматического жанра. Я, однако, считаю: каждый пишет как умеет и что может. Это, кажется, Пушкин сказал, что судить автора следует по законам, им поставленным. Этих законов и не разглядели те, кто упрекает автора в механическом переносе действия из русской деревни в деревню грузинскую. Ведь с тем особенным, по своим законам построенным произведением, которое написал наш драматург, только так и следовало поступить, все переносить механически, — Юрочку назвать Гигой, Гаврилу — Георгием, а пшеницу — виноградом.
Но некоторыми требованиями классической драматургии автор все же решил не пренебрегать… Так, выполнен завет Чехова: висящее на сцене ружье должно когда-то выстрелить. Автор «народных комедий» пошел дальше Чехова: его ружье стреляет беспрестанно. Раз пять палит по священнослужителям Грамитон-Тимофей, а однажды ружье само выстреливает от неумелого с ним обращения старухи Мариам-Прасковьи… Это очень смешно, как старуха едва сама себя не убила!
Воспитывая зрителя на примере двух председателей, трудящихся без передышки колхозников, а также бойкого корреспондента, выявляющего в колхозе верующих, драматург хотел заодно зрителя и посмешить. В русском же варианте, кроме стрельбы и драк, ничего особо веселого не происходит. Грузинский вариант создан, конечно, для повышения процента смеха. Сюда введены три старика-долгожителя. Они с сюжетом никак не связаны, можно без них, но лучше с ними. С ними-то куда смешнее: они всегда пьяные. Правильно было также переоборудовать старуху Евдокию, на сюжет не влияющую, на юную Пепелу, тоже ни на что не влияющую… Правда, Пепела влюбляется в Датико, но его эта любовь не трогает, Пепелу не меняет, но тут ведь все строится по своим законам, и согласитесь, что на юную девушку, к тому же влюбленную, смотреть будет куда интереснее, чем на старуху, к тому же верующую.