Белокурая гейша полностью

- Вы хотите, чтобы я позволил вам наблюдать за моими действиями? Почему? Уж не считаете ли вы меня шарлатаном, человеком, не способным воспользоваться своим орудием наслаждения?

Симойё покачала головой и с улыбкой заверила:

- От Гиона и до Камишичикен ходят слухи, что барон Тонда-сама - великолепный любовник.

- Так и есть, - ворчливо согласился он. - Я известен тем, что за одну ночь имел многих женщин, не прибегая к помощи снадобий и не надевая на пенис эрекционное кольцо.

- Тогда вы поймете, как важно для вашего же собственного удовольствия, барон Тонда-сама, чтобы я находилась поблизости на случай, если понадоблюсь вам…

- Что?

- Возможно, вы чрезмерно возбудитесь, пробуя пальцами влагалище майко, и пожелаете немедленного орального облегчения. - Она снова поклонилась, на этот раз ниже. - Я к вашим услугам.

- Вы, Симойё-сан?

- Говорят, что у юных девственниц лоно влажное, а рот сухой, а вот у старых гейш все наоборот.

Барон рассмеялся, удивленный ее кокетливым искрящимся взглядом. Прекрасная владелица чайного дома относилась к тем женщинам, кого он называл «сушеной рыбой», то есть сексуально разочарованным.

Барон задумался. Он не испытывал отвращения к ее предложению взять его нефритовый стержень в рот и сосать в изысканном ритме. Он вообразил, как кончики ее пальцев ласкают его мошонку, а губы засасывают, засасывают глубже в рот, пока он не заполнится его огненной спермой, которая потечет по ее подбородку, точно соленые слезы.

Обрадованный такой перспективой, барон почесал живот. Эта ночь обещала свершить волю богов, стать ночью признаний и исполнения эротических фантазий, ночью, когда, закрыв одну дверь, тут же открываешь другую.

- Конечно, оставайтесь за ширмой. Не сомневаюсь, что до окончания вечера я почувствую потребность прибегнуть к вашим услугам.

Симойё отвесила ему низкий поклон:

- Благодарю вас, барон Тонда-сама. Я немедленно отправлю к вам девушку.

Ворча, барон проследовал за окасан в комнату. На пороге она замешкалась и произнесла на прощание:

- Если услышите за ширмой шорох шелка, знайте, что это я готовлюсь к почтенному акту игры на вашей флейте.

Элегантная и грациозная, несмотря на свой возраст - или именно благодаря ему? - она сдвинула в сторону бумажную дверь, с поклоном предложила барону войти и закрыла за ним дверь. Когда глаза его привыкли к тусклому свету, он увидел, что в комнате на полу лежит малиново-красный футон, а по обеим сторонам его стоят масляные лампы, мерцающее пламя которых заставляет шелковый футон искриться шафрановым сиянием. Для удобства барона был поставлен деревянный подлокотник, обтянутый гобеленовой тканью.

Чуть в отдалении на низком черном лакированном столике располагались выложенные в идеальный ряд ароматические палочки. Одна из палочек была зажжена и тлела, отмеряя время, которое барон должен был провести с майко. Четыре сожженные палочки означали один час. Для удовлетворения его сексуальных потребностей было отведено всего три палочки, заметил барон, и это означало, что он него требуется скорейшее завершение ритуала и уход.

В дальнем углу комнаты стояла высокая ширма с очень необычным рисунком: рисовое поле в сумерках, над которым порхают, точно звездочки, светлячки. Вся сценка была выписана фосфоресцирующими красками, и, когда свет ламп гас, на ширме ярко зажигались огоньки светлячков.

За ширмой барону послышался шелест шелка и парчи. Он постарался выбросить из головы, что владелица чайного дома дожидается своей очереди ублажать его. Барон замер на месте, дивясь ее утонченности, а также тому, как быстро она вошла через бумажную дверь с веранды, да так, что он ничего не заметил.

Но ее присутствие его нимало не заботило, так как следовало подготовиться к церемонии дефлорации. Отбросив в сторону зеленую москитную сетку, связанную из грубого хлопка и прикрепленную шнурами к четырем углам на потолке, он немедленно заметил три свежих белых яйца и несколько бумажных полотенец, лежащих поверх покрывала рядом с черной шелковой подушечкой.

Сев на подушку в позе лотоса и положив руки на подлокотники, барон повесил мечи себе на ноги. Он проигнорировал давнее правило о том, что самурай должен оставлять оружие на первом этаже, как проигнорировал бы и любое другое правило, препятствующее лишению девственности прекрасной майко. Но не это его беспокоило. Барон тяжело дышал и сильно потел, и у него заболел желудок, будто бы карма его изменялась и он был не в состоянии контролировать свою судьбу.

Что же происходит? Жизнь его была подобна изменчивой тени, отбрасываемой его длинным мечом. Утренняя тень была расплывчатой и трепещущей, дневная - черной и глубокой, будто вход в потусторонний мир, а ночью тень исчезала вовсе, оставляя его в одиночестве.