Белые пешки полностью

– Теоретически, – в который раз задалась бессмысленным вопросом Ника, – что могло их связывать? Ведь получается, маньяк у нас, во-первых, в годах, во-вторых, очень свободный в перемещениях. Чтобы десять фигурок…

– Не десять, кстати, Ник. Одиннадцать, – поправил Алеф, снова поворачиваясь к ней. Папка в его руках была тоненькой и свежей. – Нашлось кое-что еще, необычное довольно, Рыков, кстати, раскопал. – Едва произнеся фамилию, Алеф слегка скривился, но поспешил улыбнуться. – Хоть какая-то от него польза. Еще бы не считал мимоходом моих фарфоровых песиков.

Тон был непривычно колючий, как у крайне обиженного мальчишки. Невольно Ника прыснула и не успела себя одернуть.

– Не любите его… Откуда вообще вы знакомы?

Она сомневалась, что Алеф поделится воспоминаниями, но тот, видимо, рад был ненадолго отвлечься. Или просто не выносил Ивана Рыкова настолько, что не гнушался посплетничать. Ника понимала: человек и вправду оказался сложным. Очень требовательным, громким и непредсказуемым, названивал в любое время дня и ночи, предлагал – а точнее, приказывал – сделать то, это, пятое, десятое. Ника, может, бы и потерпела. Алеф в силу возраста и стажа кипел. Большая часть гипотез Рыкова казалась ему бессмысленной, а некоторые еще и опасными, потому что отдавали дешевой конспирологией. Например, про «политический след» в контексте Онегиных или про конкуренцию в творческой среде в контексте Самойлова. Когда в какой-то из версий засветилось ГРУ, Алеф вообще взвыл.

– Работали вместе, уже когда я вернулся, – вяло заговорил он, подойдя, сев и отхлебнув остывшего кофе из гербовой металлической кружки. – Он, Ник, занял мое место. И обошел меня. По всем показателям. За то-о вре-емя, что я изуча-ал пуделе-ей, – он хмыкнул. Растянутые гласные в последнем предложении явно были попыткой передразнить манеру речи следователя. – Я не так чтобы рвался обратно в следствие, нет, наоборот, я, знаете ли, решил, что больше не особо хочу отвечать за принятие решений, разве что за качественное их исполнение. Но он, будучи совсем мальчишкой, этого явно не понимал. Не то чтобы выживал меня, но было сложно. В итоге я просто плюнул и дождался места в отделе у Влади, да и остался опером. Чтоб перестать, простите, меряться с Ваней половыми органами.

– С Ваней, – Ника и сама не заметила, как это повторила. Рыков виделся ей человеком, способным убить за одно такое «Ваня».

– Да-да, – Алеф засмеялся и отпил еще кофе. – Так я его звал, ему же двадцать с копейками было, а мне уже ближе к сорока. – Он задумчиво поболтал кофейную гущу в кружке. Отставил ее со вздохом. – Теперь какой уж Ваня. Иван, будь он неладен, Леопольдович. Да только дело в другом. И это меня почти пугает.

У Алефа стал вдруг правда потерянный вид. Такой был только один раз – когда в ОВД пришло злосчастное маньячное письмо. Ника отпила кофе из своей чашки, заела его маковой палочкой и осторожно спросила:

– В чем в другом? Что пугает?

Алеф, казалось, затруднялся с ответом. Заговорил он медленно, с паузами. И смотря только в стол. Было похоже, что он вообще не хочет на этом задерживаться.

– Я знаю его лет пятнадцать, Ника. Он долго был у меня на виду. Даже когда не был, я периодически на него выходил. И все-таки. – Алеф продолжил так, будто сам не верил себе: – Почему-то в моей голове не складывается его… биография. Помню, как водку глушили на паре начальственных юбилеев; помню, как вместе задерживали маньяка, который еще участковым оказался; помню родителей Рыкова – типичная такая русская интеллигенция. Помню, как, знаете, в период, когда мы еще пытались поладить, он мне болонку фарфоровую подарил, немецкую, мейсенский, между прочим, фарфор, на полке стоит. В общем, отдельные куски, картинки. И вроде много, но иногда ощущение, точно человека в моей жизни вовсе не было, а его туда вклеили. В какие-то отдельные дни, месяцы, даже годы. Знаю, глупо звучит, но это так. – Алеф криво усмехнулся. – Допускаю, что это деменция. Или мало ли что еще в таком духе. – Ника хотела возразить, как-то его подбодрить, но он уже рассмеялся сам. – Ладно! Забудьте. Можем еще оперировать модными психологическими концепциями: это мой мозг так защищается от факта, что рядом опять отирается подобное сокровище.

Ника фыркнула. За дальним столом в углу заржал Цыпа, копошившийся в своих делах. Алеф, снова посерьезнев, положил ладонь на папку и, постукивая по картону пальцами, начал перечислять факты:

– Случай необычный. Пока все неточно, но не так давно от сердечного приступа умер некий политик по фамилии Штольц, занимавшийся просветительской деятельностью. Да, Ник. Его не растерзали, но мне прислали пару фото с церемонии, она была довольно пышной и там, в частности, многие журналисты снимали гроб. Так вот, – Алеф раскрыл папку и передал фото Нике, – на части он лежит… ну просто так, при типичном похоронном параде. А на части у него на шее внезапно цепочка. А на цепочке-то…