Банка моя с карасями потихоньку пустела: через каждые триста-четыреста метров мы ставили «крюки». Острым топориком Анатолий рубил молодое деревце, стесывал ветки и втыкал получившийся кол в берег. Потом, с ловкостью фокусника, извлекал из банки живца, и спустя несколько секунд рыбка уже плавала в реке, с торчащим из жабр «двойником». Далеко от колышка карасю не давал уплыть тонкий шелковый шнур, намотанный на проволочную рамку и закрепленный таким образом, что размотать его могла лишь щука.
Наконец, когда все «крюки» были поставлены, мы устроили привал. Кипятили чай, потрошили пойманных щук – их у нас было уже больше десятка. Жаль портить такую красоту, хотелось привезти домой нетронутыми, но погода стояла теплая, и за сутки рыба могла испортиться.
Чищеных щук пересыпали солью, переложили травой и убрали в один из рюкзаков, предварительно освободив его от содержимого. Теперь будем таскать его по очереди.
Банка с карасями меня тяготила, но и бросать было нельзя: ловлю я на живца, а не на блесну… Леха предложил выход – порыбачить на щучью кишку. Я тут же решил попробовать.
Пока все пили чай, я спустился к реке и, не очень-то надеясь на успех, начал экспериментировать. К моему удивлению, после нескольких забросов последовала поклевка, и я с торжествующим криком вытащил из воды щуку килограмма на полтора.
Оказалось, что ловить на новую наживку даже лучше: если раньше нередко случались сходы, то тут щука садилась намертво. Выпустив в реку оставшихся карасиков, я освободился наконец от осточертевшей банки и налегке быстро пошел вперед.
Вначале впереди были слышны голоса, но после того, как спрямил несколько поворотов, все стихло, и я оказался в одиночестве.
Чем дальше уходил я по Порме, тем чаще попадались мне следы пребывания бобров: старые и новые плотины, перегораживающие реку, высокие пеньки, похожие на торчащие из земли очиненные карандаши; многочисленные отпечатки перепончатых лап на берегу. Я еще ни разу не встречался с этими зверьками. Вот бы, думаю, увидеть хоть одного.
Вдруг слышу свист – словно кто-то окликает с того берега: «Фю-ю-ю!» Остановился, посмотрел – никого… Что за дела? Только пошел, снова: «Фю-ю-ю!» Кто-то грубо, на низких тонах свистит, а на глаза показываться не хочет. Но кто?
И только когда я услышал неподалеку знакомую, тонкую и чистую мелодию рябчика-самца: «Ти-и, та-а-а! Ти-и, ти-ти-та…», понял, кто меня дурил. Это же самка рябчика! Как я сразу не догадался?
Присев на сухую кочку, я вытянул натруженные ноги и стал слушать, как пересвистывается пестренькая курочка с хохлатым лесным петушком. Вскоре жениху надоело общаться на расстоянии, и он начал потихоньку сближаться: просвистит заливисто, услышит ответ и перелетит. Снова свистнет – и снова перелетит.
Метрах в двадцати от меня, склонившись к самой воде, над рекой нависла старая сосна. Выпорхнув из чащи, рябчик сел на нее, важно прошелся по стволу к вершине, неспеша переступая лапками, кивая головой на каждый шаг, и, открыв клюв, просвистел свою песню. Выдохнув последнюю ноту, приподнял хохолок на макушке и, потешно склонив голову набок, внимательно прислушался. Подружка не замедлила с ответом. Не дослушав ее, рябчик сорвался с места и исчез среди деревьев.
Я хотел встать и идти дальше, но вдруг заметил плывущий по реке темный предмет: то ли сушину, то ли кусок коры. Несколько секунд я сопровождал его глазами, пока не сообразил – плывет-то против течения!.. Когда расстояние сократилось, стало ясно, что это бобр. Я замер, боясь пошевелиться.
Не замечая меня, зверек долго плавал рядом: переворачивался на спину, кувыркался, нырял, кружил по воде. Я смотрел на него с тихим восторгом. Надо же, захотел увидеть – и на тебе! Да еще так близко…
Неизвестно, сколько бы еще это продолжалось, но какая-то букашка села мне на лицо и, щекоча, стала пробираться к уху. Я не выдержал и легонько шлепнул ее ладошкой.
Бобр среагировал мгновенно! Широким, как весло, хвостом он сильно ударил по воде и в ту же секунду исчез. Я долго ждал, надеясь, что он вынырнет, но осторожный зверек так и не появился.
За поворотом послышались голоса, и вскоре я увидел своих спутников. Они шли по противоположному берегу.
– Эй, вы как туда попали? – удивленно воскликнул я.
– По завалу перешли, – ответил Анатолий.
Они присели напротив меня на высоком берегу. Мы покурили, и я рассказал им про бобра. Потом Александр и Анатолий пошли дальше, а Леха размахнулся спиннингом и метнул в мою сторону блесну. Она упала в воду в нескольких шагах от меня, и почти сразу за всплеском раздались ругательства:
– Зацепил, так-перетак! Зар-р-раза!
Леха дважды дернул спиннингом, но блесна не шла. Я уже прикидывал, чем помочь приятелю, и тут вдруг затрещала катушка. Леха опешил и робко предположил: «Кажется, это не зацеп…» Конечно, какой уж тут зацеп, когда того и гляди спиннинг из рук вырвет.
Леха начал потихоньку подматывать леску. Щука отчаянно сопротивлялась, но понемногу уступала. До самого берега она ни разу не поднялась на поверхность, шла все время возле самого дна. Подтащив добычу, Леха одним рывком выбросил ее на берег. Издали щука показалась мне черной, словно головешка, и толстой, как полено.
В одиннадцатом часу вечера мы вышли к старой лесной избушке, по окна вросшей в землю. Тут и решили заночевать. Но прежде чем остановиться, в ближайшем омуте бросили небольшую сеть – авось что-нибудь к утру попадет.
Вскоре на берегу запылал огонь, и каждому из нас нашлось дело: один потрошил рыбу, другой чистил картошку, третий рубил сушняк, четвертый таскал его к костру.
Когда уха была почти готова, Александр заправил ее лавровым листом и, шумно прихлебывая с ложки горячий бульон, загадочно произнес: «Чего-то в супе не хватает». Затем полез в рюкзак и извлек оттуда бутылку «Пшеничной».
Поужинав, стали укладываться спать. Все, кроме меня, решили ночевать в избушке. Я остался у огня и, как оказалось, не ошибся. Под утро, постукивая от холода зубами, продрогшая команда дружно высыпала из избушки и окружила костер. Какой уж тут сон…
Я встал, огляделся. Было уже светло. За ночь температура упала ниже нуля, и все вокруг побелело от инея. Над рекой поднимался туман.
Взяв котелок с остатками вчерашней трапезы, я отломил кусок черного хлеба и, стал есть, не разогревая. Холодная уха была похожа на застывшее желе: воткни ложку – не упадет.
Прежде чем двинуться дальше, проверили сеть. Улов оказался неплохим: кроме двух десятков крупных желтоглазых ельцов, в капроновых ячеях запуталось несколько щучек.
Все дальше уходили мы по реке, и с каждым километром она становилась шире и полноводней. Щука брала жадно, и вскоре Александр, несший рюкзак с рыбой, взмолился:
– Все, мужики, больше не потяну. Оставляйте улов у себя…
На одном из поворотов вспугнули пару журавлей. Они подпустили на удивление близко, и когда с внезапным шумом поднялись, я невольно вздрогнул. Утренний туман искажал очертания предметов, скрадывал расстояние, и поэтому летящие над рекой птицы походили на гигантских доисторических существ. Они были настолько огромными, что казалось, будто крылья их задевают деревья, стоящие по берегам.
Часов в десять утра, остановившись на очередной привал и, попив чайку, решили возвращаться. Чтобы не петлять по реке, пошли напрямик. Долго тащились лесом, старыми и новыми вырубами и, наконец, снова вышли к реке – надо было забрать расставленные «крюки».
Почти на всех запас лески был размотан. Мы уже сняли несколько приличных щук, когда увидели нечто необычное: здоровенный кол, к которому была привязана снасть, ходуном ходил из стороны в сторону. Кто-то невидимый из глубины речного омута что есть силы, дергал за шнур.
Некоторое время мы стояли, переглядывались многозначительно, пытаясь хотя бы приблизительно определить размеры чудовища. Потом Анатолий решительно взялся за кол и, выдернув его из земли, с силой потянул на себя. Но сопротивление на том конце было настолько сильным, что он не смог отвоевать у рыбины ни сантиметра. Так и тянули они, каждый в свою сторону, словно соревновались в перетягавании каната. Впрочем, длилось это недолго. Анатолий вдруг почувствовал слабину и принялся быстро выбирать леску руками.
Мы удивились, когда из воды показалась килограммовая щука. Пока соображали, что бы это значило, Анатолий взял добычу в руки и крикнул: «Чуть напополам не перегрызла! Здоровая, видать, крокодилина…» И мы поняли, что щука, которую он держит в руках, всего лишь «живец», выдернутый из пасти водяного монстра. Разгадка была простой: щука проглотила карасика, а ею, в свою очередь, решила позавтракать более сильная соплеменница.
В прибрежных кустах наткнулись на рыбацкую избушку. Из любопытства заглянули внутрь и увидели… картины на стенах. Кто он, этот неизвестный художник? Зачем увез в глухомань свои творения, где не только ценителя живописи – человека встретишь не часто. Ответа на эти вопросы мы так и не получили.
