На перекате услышали характерные всплески. Хариус резвился в прохладных струях. Я вспомнил, что где-то в рюкзаке есть поплавочная удочка. Привязал ее к удилищу вместо «трясухи» и решил попробовать – может, возьмет?
Но на что ловить? Анатолий предложил сделать искусственную «мушку». Острым, как бритва, ножом он отхватил у меня с головы клок волос, перевязал ниткой, выдернутой из свитера, и подал мне готовую насадку.
Я снял с удочки грузило и принялся ловить в проводку, «Мушку» мою несло по течению, кружило в водоворотах, а хариус плескался рядом и напрочь ее игнорировал. Леха посоветовал попробовать на бабочку. Бабочка была поймана и тут же использована в качестве приманки. Но и на нее хариус внимания не обратил.
Тогда я взял в руки крепкую палку и, покопавшись в земле возле берега, нашел вялого и бледного дождевого червя. Капризный хариус как будто только этого и дожидался – взял с первого заброса. Под одобрительные возгласы я вытащил его из воды и, взвесив на руке, небрежно сказал: «Ловил и побольше».
Обратный путь был нелегким. Едва передвигая ноги от усталости, мы шли через лес, через болото и, наконец, вышли к мотоциклам. Сбросив тяжелые рюкзаки, без сил повалились в траву.
Леха, не теряя чувства юмора, оттер рукавом пот со лба и удовлетворенно произнес:
– Вот и отдохнули…
Полкан и Пальма
Дед мой, охотник, всегда держал лаек, а я пристрастился к гончим.
Своей собаки у меня долго не было – приходилось довольствоваться тем, что друзья и знакомые брали с собой. Но мечта иметь хорошую гончую не оставляла меня.
И вот однажды я принес домой маленького рыжего щенка. Мы назвали собачонку Нотой и, напоив теплым молоком, положили на подстилку возле батареи.
Первое время она только и делала, что спала, свернувшись клубочком и уткнувшись носом себе в живот. Чуть повзрослев, начала потихоньку проказить: то лужу где-нибудь оставит, то погрызет нужную вещь, то за дочкой начнет охотиться – выждет, когда та ее не видит и бросается из засады, норовя тяпнуть за ногу острыми, как шильца, зубами.
Месяца через два Нота сменила прописку – я свез ее на другой конец города, где в собственном доме жили мои дед и бабушка.
Она росла быстро, и вскоре из нескладного лопоухого щенка превратилась в красивую гончую собаку. Вот только нос у нее был не черным, как положено, а розовым. Дефект бросался в глаза и часто служил предметом насмешек: «Чего у твоей собаки нос как у алкоголика?» Но я не придавал этому особого значения: главное, чтоб работала, а остальное – не важно.
Каждую неделю я водил ее в лес и с нетерпением ждал открытия охоты.
Наконец этот день настал. Спозаранку я был уже за городом. Брел, не спеша, по осеннему лесу, любовался на свою собаку и тешил себя самыми радужными надеждами.
Вдруг из-под куста выскочил заяц. В несколько прыжков он пересек небольшую поляну и скрылся в чащобе. Я замер, наблюдая, как поведет себя Нота.
Она пересекла след, крутанулась на месте, принюхалась, вильнула хвостом и… преспокойно побежала дальше.
Я кинулся к заячьей лежке, крикнул, подзывая собаку «Вот-вот-во-о-от!», и когда она прибежала, ткнул ее мордой в примятую траву. Нота деловито закрутила хвостом, взвизгнула и пошла по следу. Дойдя до середины поляны, она остановилась в раздумье – и легкой рысцой затрусила совсем в другую сторону.
Мы проходили по лесу целый день, и ни разу больше Нота не подала голос. Я был расстроен, но утешал себя тем, что она еще слишком молода. Я не хотел замечать, что собака панически боится леса и почти не отходит от ног. «Ничего, – успокаивал я себя, – вот выпадет снег, тогда…»
Снег выпал, но мало что изменилось. Я находил заячий след, распутывал хитроумные «двойки» и «скидки», поднимал косого с лежки, но гона не было. В лучшем случае Нота с лаем проходила метров триста, а затем возвращалась своим следом, приветливо помахивая хвостом и как бы говоря: «Ну что, хозяин, пойдем, поищем другого?»
Мокрый, замерзший и безмерно уставший, я смотрел на нее, и в глазах моих закипали слезы. Случалось, я терял рассудок и, отломив от ближайшего дерева ветку потолще, бросался ей навстречу. Понимая, чем это может для нее обернуться, Нота благоразумно исчезала и пережидала бурю в каком-нибудь укромном месте.
Остыв, я подзывал ее, легонько трепал за загривок, показывая, что уже не сержусь, и мы шли дальше.
Иногда доводилось слышать, как гоняют чужие собаки. Сердце сжимала белая зависть – везет же людям! Присев на пень или валежину, я закуривал и слушал, слушал…
Я надеялся, что со временем в ней все же проснется природный инстинкт. Но на следующий год все повторилось: Нота по-прежнему не хотела работать. Поняв, что охотничьей собаки из нее не выйдет, я, скрепя сердце, отдал ее знакомым.
А тут как раз друг собрался переезжать в другой город и оставил мне свою собаку. Я взял ее с радостью: еще бы, сколько раз бывал с ней на охоте!
