Что-то неуловимо изменилось вокруг. Хотя все еще темно и звезды так же просвечивают сквозь кроны сосен, чувствуется – уже не ночь. И на этом перевале от тьмы к свету, когда уже не ночь, но еще и не утро, раздалось знакомое: «Тэ-ке, тэ-ке». Словно кто-то постукивал камнем о камень. Сладостно замерло сердце – и разом забыл обо всем. Началась охота!
Пока далеко – иду, особо не таясь. Потом начинаю подлаживаться под песню: два-три прыжка – стоп… Два три прыжка – стоп… Глухарь не слышит и не видит только пару секунд. За это время надо успеть переместиться и замереть, иначе он мгновенно среагирует не только на звук, но и на неосторожное движение.
Внезапно впереди мелькнуло что-то белое, и вслед за тем раздался громкий хриплый хохот. От неожиданности сердце чуть в пятки не провалилось. Если кто не знает, что это такое, может и помереть со страху. Но я-то знаю – это белая куропатка. Тоже токует.
Два прыжка – стоп… Два прыжка – стоп…
Уже светает. Гаснут звезды, белесый свет разливается окрест. Отчетливей проступают очертания деревьев, и уже можно без труда различить узоры красноватого мха на вытаявших из-под снега островках.
Протяжные трубные звуки разнеслись по болоту – это проснулись журавли. А вот и сами они: несколько больших длинношеих птиц с криками поднялись над вершинами сосен и пролетели неподалеку. Их черные силуэты четко выделяются на бледно-голубом небе. Длинные ноги смешно и нелепо болтаются, словно жерди. Решили размяться после ночевки или спугнул кто?
А глухарь уже где-то рядом. Сейчас надо быть особенно осторожным: под каждую песню – только шаг.
Азартно поет глухарь, песню за песней рассыпает. Но вдруг поперхнулся, смолк. Стою, жду, когда снова ударит, а он молчит, выжидает чего-то. Как назло встал неудобно: одна нога чуть не по колено ушла в сырой мох, другая зацепилась за корневище – ни туда, ни сюда. И не переступить никак, пока снова не запоет.
Тихо стою, не шевелюсь. Слышу, как неподалёку токуют еще два глухаря. Тетерка квохчет. Где-то в поднебесье барашком блеет бекас. Чуфышкают косачи… А мой глухарь все молчит. Нога онемела уже, мелкой дрожью взялась от напряжения. Мочи нет больше терпеть. Чувствую, еще пару минут и не выдержу…
Наконец, видно, надоело глухарю молчать, снова защелкал.
Один шаг – стоп… Один шаг – стоп…
Смотрю внимательно вокруг – где-то здесь должен быть. Ага, вот он! Сидит в вершине небольшой сосенки, голову задрал, хвост веером распустил, крылья свесил и выдает песню за песней. Апогей каждой – последнее колено, тот самый момент, когда теряет осторожная птица слух и зрение, стремясь выплеснуть то, что теснит и распирает грудь. Одним слышится здесь скырканье, другим – точение; мне же всегда казалось, что это страстный шепот. Переступает с ноги на ногу глухарь, ходит взад-вперед по ветке, потряхивает бородкой в азарте и, содрогаясь всем телом, издает странные звуки, словно шепчет о чем-то осипшим, сорванным голосом. А о чем еще можно шептать в это весеннее утро? Конечно, о любви!
И жажда любви оказывается сильнее чувства самосохранения.
У него был шанс спастись, но он не использовал его. Я поднимаю ружье и нажимаю на спуск. Ломая ветви, глухарь падает вниз.
Вот и все… Смолкает гром выстрела, и сразу накатывает усталость. Позади бессонная ночь, переживания, страхи, пьянящее чувство азарта. Впереди – дорога домой.
Согнувшись под тяжестью рюкзака, я буду долго брести лесом, потом, в ожидании поезда, сидеть на вокзальной скамье, сквозь дремоту слушать неторопливые разговоры местных старушек. И на вопрос кого-нибудь из знакомых – как, мол, успехи – отвечу: «Как обычно…»
На Порме
Всю зиму мой приятель Леха донимал рассказами о чудесной реке Порме и до того довел, что стала она по ночам сниться. Еще лежал снег, а мы уже вовсю готовились к рыбалке: мастерили самодельные блесны из латуни и бронзы, правили крючки, приводили в порядок снаряжение.
Наконец время пришло, и солнечным майским утром мы отправились на реку. С нами за компанию поехали еще двое – Анатолий и Александр – тоже заядлые рыбаки и охотники.
Выехали на двух тяжелых мотоциклах. Подпрыгивая на ухабах, стремительно неслись по просохшей грунтовой дороге. Тугой теплый ветер хлестал в лицо, тревожил забытыми за зиму запахами. Листья только-только начали распускаться, и деревья стояли окутанные нежно-зеленой дымкой. Солнце слепило глаза, небо сияло голубизной. От скорости и избытка чувств хотелось петь или кричать, что есть мочи.
Долго ли, коротко ли, а доехали мы до таких мест, что дальше на технике двигаться стало невозможно. Пришлось спешиться и топать пешком.
Сначала шли старыми вырубами, потом уткнулись в болото. Пружинил под ногами влажный мох, хлюпала вода, а мы все шли и шли. Казалось, болото никогда не кончится: в какую сторону ни глянь, везде один и тот же пейзаж – редкие невысокие сосенки, вросшие в мох.
Ласковое утреннее солнце было не узнать. Сейчас оно жгло невыносимо. А мой зимний железнодорожный «гудок», подбитый искусственным мехом, так и притягивал его лучи. Но мало того, что одет я был явно не по сезону, так еще, вдобавок к тяжелому рюкзаку, как самый молодой и выносливый, нес в руках трехлитровую банку с карасями. Мы собирались ставить «крюки», а карась – лучший живец для щуки. Это вам любой рыбак подтвердит. И потому я терпеливо сносил все тяготы и лишения, но банку с карасями не бросал.
Порма возникла неожиданно – по крайней мере, для меня. Ведь я один из всех был здесь впервые. Речка как речка – ничего особенного. Много таких в наших местах: с шумными перекатами, тихими омутами и непроходимыми лесными завалами по берегам.
Мы разделись до пояса и, черпая пригоршнями холодную воду, остудили разгоряченные тела. Освежившись, Анатолий захватил спиннинг и пошел на разведку. Александр и Леха разожгли костер, поставили кипятиться чай. А я уселся на берегу и принялся ошкуривать длинное и тяжелое удилище для своей «трясухи».
Что такое «трясуха»? Для людей несведущих объясню. Это все равно, что обыкновенная удочка, только без поплавка, с толстой леской, тяжелым грузилом и огромным крючком, лучше – «двойником». На крючок за спинку насаживается рыбка, причем так, чтобы жала крючка не было видно. Легким подергиванием удилища ее приводят в движение. У опытных рыболовов рыбка движется как живая, и щука, не в силах устоять перед искушением, хватает приманку.
Из всей нашей компании только я решил промышлять этим старым дедовским способом. Остальные предпочли спиннинг.
– Э-э-э! Братия, чай готов! – объявил на всю округу Леха, сложив рупором ладони.
Я поспешил к костру. Котелок, в котором свободно могло уместиться полведра, был уже снят с огня. На расстеленной газете лежала нехитрая снедь.
Из-за прибрежных кустов показался Анатолий. В одной руке он держал спиннинг, в другой – небольшую щучку. Подошел, бросил рыбину в траву.
– Ну, ты даешь! – искренне изумился я. – Так быстро!?
– Долго ли умеючи… – с улыбкой ответил он и, достав из рюкзака плоскую алюминиевую фляжку, подсел к нам. – Давайте с устатку и для аппетита.
Анатолий разлил по кружкам бледно-фиолетовую жидкость.
– Что это? – насторожился я, всегда с подозрением относившийся к самодельным напиткам.
– Пей, не отравишься, – успокоил он меня. Я отхлебнул сладковато-терпкую брагу, сделанную, как оказалось, из черничного варенья. Ничего, пить можно. Легкий хмель ударил в голову. Я достал сигареты, прикурил от уголька.
Хорошо в это время в лесу. Птицы поют на все лады, природа расцветает и, самое главное, – ни комаров, ни мошки. Через пару недель уже так спокойно не посидишь – загрызут, если без мази.
– Ну, пошли, что ли?
– Пошли…
Остатками чая Леха залил костер, и мы двинулись по реке.
Несмотря на все наши старания, в первые полчаса никому обрыбиться больше не удалось. С шумными всплесками ложились в воду блесны, тарахтели спиннинговые катушки, я тоже старательно хлестал своей удой, но все было напрасно.
Наконец шедший позади Александр возбужденно воскликнул: «Есть!». Немного погодя поймал щучку и Леха. И только у меня даже поклевки не было.
Но не успел я огорчиться, как возле своего живца увидел бурун и почувствовал легкий толчок в руку. Конец удилища послушно согнулся, леска натянулась струной, но я тут же ослабил натяг, и она, провиснув, кольцом легла на воду.
Щука, однако, не захотела сразу заглатывать добычу, и пошла на середину реки. Леска снова натянулась, удилище задрожало в руках. Еще немного, и хищница, почуяв подвох, бросит приманку. Я подсек – и в ту же секунду ощутил на том конце волнующую тяжесть. Пытаясь поднять рыбину из воды, я, что есть силы, тянул ее вверх, но щука упрямо не хотела выходить на поверхность. Согнутое в дугу удилище металось из стороны в сторону, леска резала воду… Наконец моя взяла: блеснув желтоватым брюхом, с широко раскрытой пастью и распущенными плавниками, хищница вылетела из воды и, освободившись от крючка, шлепнулась на берег. Бросив удилище, я схватил ее за жабры…
