– Случилось это под Новый год, – начал он. – Я тогда уже семейным был, сынок у меня родился… Зашел вечером к Кольке Лаптеву. Он первый кореш мой был, со школы еще, не разлей-вода. Только воевали порознь, а так – всю дорогу вместе. И работали в одном лесопункте, и жили по соседству. В общем, зашел к нему в гости: сидим, выпиваем после работы. А жена его, Клавка, возьми и скажи: «У Порошиных-то, мол, опять Серега медведя убил» – «Ну и что, – говорю, – я тоже берлогу знаю! Завтра сходим с Коляном – вот тебе и жаркое к празднику». Колька смеется. Он тоже охотник был, знал: не так-то просто берлогу найти. Надо зверя с лета «пасти» и по первому снегу выслеживать. Хлопотное это дело, не каждый сумеет. А так, на шармачка, очень редко находят… По правде сказать, я и не знал, есть в той берлоге медведь или нет. Просто осенью, охотясь на рябчиков, набрел случайно. Медведь мог в нее и не лечь: говорят, он роет сразу несколько, а потом выбирает, которая лучше. Да и наследил я вокруг порядком… Ляпнул про берлогу просто так, а потом думаю: может, и в самом деле попробовать? Начал Кольку обрабатывать. Он поначалу отнекивался, но я уговорил. Раздавили еще бутылку, стали патроны снаряжать. Утром, чуть свет, я его разбудил. За деревней стали на лыжи и пошли… Берлогу едва обнаружили, так все снегом запало. Хорошо, в приметном месте оказалась. Глянули – а оттуда парок. Значит, залег зверь… Колька мне шепчет: «Давай Порошина позовем. Он все же опытней, да и надежней втроем-то» – «Слишком жирно твоему Порошину будет, – отвечаю. – А если одно место жим-жим, так и скажи». Взял я шест, заранее вырубленный, сунул с размаху в берлогу. Оттуда – ни гу-гу. Я еще пару раз с плеча саданул. И тут вдруг, словно взрыв: брызнул фонтаном снег, шест – в сторону, а из-под выворотня метнулось что-то большое и черное. «Бах!» – ударил Колька с одного ствола. «Пук!» – со второго… Патроны-то мы по-пьянке снаряжали: то ли пороху мало насыпали, то ли пыж положить забыли. Поди сейчас, разберись. Я и оглянуться не успел, как Колька под медведем оказался. Мнет его зверь, по снегу катает, а он кричит благим матом: «Стреляй! Стреляй!». До сих пор не пойму, что со мной случилось – словно затмение какое: вроде и войну прошел, и насмотрелся всякого, а тут… Короче, очнулся я далеко от этого места. Пришел в себя, отдышался – и завыл в голос. Хорошо, ружье утерял, а то б руки на себя наложил. Что наделал! Позор-то, позор какой! Нет, думаю, лучше уж смерть от зверя принять… Потащился назад. Смотрю, Колька мне навстречу ползет, след кровавый за собой на снегу оставляет. Меня увидел, хотел что-то сказать, да так и пал навзничь. Кинулся я к нему. А у него одежда вся изодрана, на лице кожа лохмотьями висит. С одной ноги все мясо спущено и кость торчит – белая-белая… Перетянул я ему ногу ремнем и поволок. Снегу по пояс, без лыж идти – гиблое дело. Но они возле берлоги так воткнутыми в снег и остались. Да и какие тут лыжи, с такой ношей! Сколько я его тянул – не помню. Подтащу немного, упаду, отлежусь и снова его в охапку… Хорошо, недалеко забрались, а то бы оба замерзли. Вынес я его к дороге. На счастье, как раз в это время мужики за сеном на пожню ехали. Погрузили нас в сани – и в деревню… Долго потом Колька в больнице лежал. Ногу спасти так и не удалось. Больше всего я боялся, что он расскажет, как я струсил и бросил его одного, Но Колька никому ничего не сказал. Меня тоже ни в чем не упрекал, лишь глядел как-то странно – смотрит в лицо, а кажется, будто сквозь тебя. Понял я тогда, что навсегда потерял друга. А летом и со мной беда случилась: поехал за грибами, стал садиться на ходу в «товарняк» и соскользнул с подножки…
Он тяжело вздохнул, заворочался на нарах, укладываясь поудобней и, давая понять, что разговор окончен, сказал:
– Ладно, спи, а то заговорил тебя…
Когда я проснулся, мой недавний собеседник был уже на озере: среди тростника покачивался на волнах плот, а на нем – маленькая черная фигурка. Уходя, я свистнул и помахал ему рукой. Он тоже взмахнул мне в ответ. И снова, сгорбившись, застыл над водой.
Отшумела гроза, а следом за ней ушла и ночь. С деревьев падали тяжелые капли и, разбиваясь о кусты, издавали разные по тональности звуки. Казалось, лес напевает веселую утреннюю песню. На чистом лазурном небе расцветала заря.
Я оглянулся на свой ночлег, посмотрел в последний раз на мокрые черные головешки – останки того, что еще совсем недавно было избушкой, – и зашагал навстречу восходящему солнцу.
Песнь глухаря
Весенняя охота… Кто не коротал ночь у костра, не глядел в бездонное звездное небо, не вдыхал сумасшедшие запахи весеннего леса, тот вряд ли поймет магическую силу этих слов.
