Ха-ха! Вот бы кто сейчас встретился! Подумал бы, что ненормальный: идет по ночному лесу и во весь голос стихи читает… Хотя стихи хорошие. Один человек еще в девятнадцатом веке написал – страстный охотник, между прочим.
Наконец, пришел. Вот и кострище прошлогоднее. Сбрасываю рюкзак, расправляю плечи: «Уф, хорошо!»
Ломаю хворост, таскаю сушины, рублю хвойные лапы на подстилку. Тьма угнетает, хочется побыстрее тепла и света, но я не тороплюсь, тщательно готовлю костер.
Робкий, неуверенный огонек с минуту набирает силу, потом в мгновение ока взмывает до небес. Сразу становится уютнее. Вешаю на таган котелок с водой, включаю «транзистор». Льется тихая грустная мелодия, потрескивает костер, в небе мерцают звезды.
После чая ложусь подремать. От костра тянет живым теплом. Приятно греет лицо и грудь, но спине холодно. От контраста по телу пробегает дрожь. Однако спать можно: пока горит огонь – не замерзнешь.
Еще одна ночь у костра… Сколько их было уже, сколько впереди?
Охотиться я начал еще школьником. В классе нас было четверо, тех, кто увлекался охотой. Держались мы немного особняком. Друзья мои были рослыми, хулиганистыми. Побаивались их не только сверстники из параллельных классов, но и ребята постарше; и даже – из других школ. Рядом с ними я выглядел пай-мальчиком: учился музыке, читал умные книжки и даже иногда делал уроки. Драться тоже не любил, хотя усиленно занимался боксом, ездил на соревнования и готовился стать тренером. Мне было лестно, что такие отчаянные ребята приняли меня в свою компанию.
Среди моих родственников охотником был только дед. Но ружье он доверял мне лишь в своем присутствии, что меня, естественно, не устраивало. У друзей с этим было проще – им разрешали охотиться самостоятельно, к тому же они держали настоящих гончих собак. Помнится, я им страшно завидовал. Но они выручали меня: находили оружие, давали патроны, брали с собой на охоту.
Трудно передать чувства, которые переживал я в тот момент: в руках настоящее ружье, рядом друзья, а вокруг – лес, воля… Каждый из таких выходов до сих пор храню в своей памяти.
Так и «браконьерил» я с чужим ружьем до самой армии. Хотя какое это браконьерство? Охотился на разрешенную дичь, в разрешенное время.
После службы, когда дед переписал на меня одно из своих ружей, полюбилось ходить в лес одному. Хорошо с друзьями, весело, но когда один, все совсем по-другому. Есть время отряхнуться от суеты, подумать. А сколько вокруг интересного! Не шуми, замри – и столько всего увидишь…
Приходилось слышать: и как ты в лесу один ходишь? Ведь скучно! Что тут ответить? В лесу бывает иногда грустно, иногда весело, иной раз даже страшно, но скучно – никогда.
Если вы не ночевали в лесу в одиночку, многое останется вам неведомо. Пусть даже вдвоем вы скоротали у костра сто ночей.
Обычно, когда ночуешь один, перед закатом испытываешь такую тоску, что словами не передать: тут и чувство вины перед теми, кого невольно обидел, и покаяние в грехах, когда либо совершенных, и жалость к себе и ко всем людям – все переплелось, и не поймешь, от чего щемит сердце. Потом, вместе с темнотой, наползает страх: перед диким ли зверем, лихим ли человеком или нечистой силой – неведомо; но он, страх этот, исподволь, крадучись, подбирается к тебе, тянет мохнатые когтистые лапы, смотрит в затылок немигающим оком, дышит холодом в спину…
Отчего же тогда человек, несмотря ни на что, снова и снова идет на это? Да потому, что есть еще утро. Да-да, утро!.. Оно приходит и приносит с собой свет после тьмы, как знак того, что после боли всегда наступает облегчение, после печали – радость, а после смерти – воскрешение. И в минуту, когда свет побеждает тьму, радуется человек, и поет потрясенная, его душа.
