Далекие эти места поражают громадой расстояний, буйством природы, грандиозностью каждодневных свершений. Но больше всего — цельностью человеческих характеров. На Дальнем Востоке, как мне кажется, свои мерки. Мне потом приходилось встречаться с лесорубами и речниками, партийными работниками и учителями, и я видел, как ценятся здесь в человеке надежность, твердая верность убеждениям, данному слову. И — обязательность. Раз сказал — сделает. Обязательность ли в работе, в отношении к другу, к слову, сказанному сынишке. И если вникнуть глубже: какой это великий дар для окружающих — твоя обязательность...
А что же Александр Никитович Кружаев? Как он поживает, пока Клим Самар завоевывает свое место в жизни, втайне равняясь на него. Кружаев сегодня знатный сталевар. У него дома пьем чай с необыкновенно вкусным вареньем, сваренным из вишни, которая растет прямо у дома, где живет Кружаев, говорим о Климе Самаре.
— Упорный чертяка, — одобрительно отозвался о нем Кружаев. — Хочет многого добиться. И добьется: умный, напористый, твердая рука, людей может повести за собой.
Я сказал, что многое он перенял у Кружаева. Тот рассмеялся:
— А я, думаете, у него нет? Мы же одногодки, учились вместе. И хоть видимся нечасто и работаем в разных цехах, а как-то так повелось, неприметно по-хорошему следим друг за другом.
С веранды дома, где живет Александр Никитович Кружаев, как из окна квартиры Клима Самара, тоже виден завод. Они оба на виду у огня. Принято считать, что сталь без шлака не бывает. А может, бывает?..
— ...Ну приезжаю я, значит, вот на этот самый рудник, куда сейчас едем, у них там ЧП — авария. Стали разбираться... А потом партийное собрание, бюро горкома. Главного инженера сурово наказали. Трудный был разговор — мужик-то толковый, честный. Давно его знаю: я сам на Талнахе и взрывником, и бурильщиком работал. Я тоже настаивал на наказании: работа есть работа.
Перегудов, секретарь горкома, повернулся в машине: очень белым днем, у которого не было ночи, ехали мы из Норильска в Талнах.
— Да, вот оно как в жизни бывает. Позже наказание сняли, и человек сейчас — директор этого же рудника, а мой сын теперь у него на практике.
Дальше ехали молча. Но что-то до конца недосказанное, какая-то незаконченность мысли была в словах Перегудова, и я спросил:
— Вас тревожат их взаимоотношения?
Александр Иванович немного подумал:
— Нет, совсем другое. Вот мы все — работа, работа. А ведь она же не только, так сказать, ради хлеба единого...
Не знаю, отчего, но запал в душу тот случайный дорожный разговор и вспоминался еще не раз во время других таймырских встреч.
Все было просто, как в сказке. Приехал на завод министр. Пошел по цехам. Узнал Григорьева.
— Ты, помнится, на медеплавильном был?
— Катодчиком начинал.
— И тут вот орден Ленина получил.
— Заработал, Петр Фаддеевич.
— Вижу, работаешь отменно. А какие беды, какие просьбы?
— Да машину бы, — сказал Григорьев. — Вон сколько холодного металла набирается, а нечем. Машины нужны для уборки цеха.
— Ну, а лично тебе?
— Лично ничего не надо.
Когда министр уехал, кто-то из ребят сказал:
— Эх, промазал ты, Анатолий Дмитриевич: для себя бы «жигуленка» попросил.
— А зачем он мне?
— Аль уж и сберкнижки нет?
— Книжка у меня есть.
Имеется у него книжка, которой он очень дорожит. Она досталась ему от матери в наследство. Это «Книжка ударника», и в ней значится, что Дмитрий Осипович Григорьев, бригадир кузнецов, 1910 г. рождения, беспартийный, вступил в ударную хозрасчетную бригаду в 1932 году.
Там, на Магнитке, его отец познакомился с матерью. Свое отработал: пускали первую домну. Потом строил колхоз. Кузнецом был, а Анатолий молотобойцем.
После школы и армии — мастером на автозаводе, заодно десятилетку закончил. И хотя уже жена и двое детей и вроде бы уже осели, прижились, прослышал про Норильск и сказал жене:
— Пусть дети дальний свет увидят...
В Норильске, как только увидел трубы, сразу:
— Что это?
— Медеплавильный завод.
Григорьев без разговоров — в партком. Ему говорят:
— Люди нужны: но работа нелегкая.
— А где у вас прорыв?
— При чем тут прорыв?
— Так у меня ж отец с Магнитки. А там было так — где труднее, — туда и просились...
Был Григорьев катодчиком в электролизном цехе. А жизнь шла, катилась под горку. Да незаметно как-то. Дети подросли. И то жили в скромной квартирке, а тут Григорьеву предоставляют директорскую на улице Ленина. Сын спрашивает:
— Это что ж тебе, батя, за хорошую работу?
— Не только за это.
— За что ж еще?
