Надежда Ивановна готовилась к урокам: к занятиям по труду надо парусник сделать. Парус не получался. Владимир Иванович взялся помочь. Сделал лодку из пластилина, стал мастерить парус. Делал он все основательно, серьезно. Подумалось: «Как и все в жизни».
Посмотрите на карту страны, на ее Крайний Север, на Таймыр — этот гигантский полуостров, выходящий на самый край земли — к побережью Карского моря. Внизу — Норильск, жемчужина Заполярья. Рядом — порт Дудинка, ворота Таймыра. Еще выше — знаменитый Диксон. А все что правее — это тундра.
Вторую неделю гудела метель. Мощные снежные заряды остервенело крутились в тесных улочках совхозного поселка. Стены деревянных домов, окна сплошь были облеплены толстым слоем снега. Мороз стоял под пятьдесят. Директор совхоза Ноздряков позвонил секретарю партбюро Валентине Васильевне Коротченко:
— Ничего нового.
Директор подышал в трубку, коротко сказал:
— Я поеду. Да и по делам поговорить надо.
Давно не было вестей из бригады оленеводов Бориса Малюевича Яра. Вернулся с летовки с побережья, побывал на совхозном слете передовиков, забрал продукты и пропал. Приезжавший как-то в поселок по делам его соперник по соревнованию Хансут Харнович Яптунэ сообщил:
— Видел у Янадора, кажется, его стойбище.
— Что же не заехал?
Яптунэ простодушно ответил:
— Мы с ним в споре. Соревнуемся.
— А вдруг что случилось? Рация отказала?
— В тундре не затеряется, — невозмутимо дымил папиросой Яптунэ.
Директор ничего ему не сказал, только выругался про себя: «Как дети! Не затеряется. Это на территории-то совхоза в четыре миллиона гектаров?» Привыкший к этой цифре, он как ни старался, не мог схватить мысленным взором совхозные угодья, раскинувшиеся до самого Карского моря. Директор спросил однажды Бориса Яра:
— Ты как дорогу в тундре находишь?
— А олешки ведут.
— Так они тебя знаешь куда могут завести?
Яр серьезно ответил:
— Ничего, я их подправлю...
Директор шел вторым. На первых нартах был опытный каюр. В тундру они всегда так выходят — только парой. Ветер чуть стих, но мороз все так же обжигал лицо. На директоре были надеты две парки. Одна мехом вовнутрь, другая — наружу. Пиджак не хотел надевать под парку, но пришлось: в кармане лежал партбилет. На ногах до самого пояса — теплые чулки из оленьего меха. На рукавицах, которые в парке служили продолжением рукавов — по одному пальцу — для ружейного курка. Ружье было под рукой. Шли ходко. Пурга мела ровно, все кругом было непроницаемо бело, ездка убаюкивала.
Коренастый, плотный директор Ноздряков прямо создан для работы в шахте. Силы у него хоть отбавляй. Четырнадцать лет он был забойщиком на Шпицбергене. Оттуда попал в Хатангу. Трудился в совхозе «Хетский». Там его избрали секретарем партбюро. Приехал секретарь окружкома Владимир Иванович Барсуков, поглядел, поговорил о работе и предложил:
— А что если мы направим тебя в Высшую партийную школу?
— Да что вы, я же работяга.
Барсуков улыбнулся:
— А вот люди в совхозе говорят, что ты парторг.
После учебы Ноздряков года два был заведующим отделом в райкоме партии. А тут нужен директор в «Зарю Таймыра». Предложили ему. Он отказался наотрез:
— Наработался я на Севере. На материк хочу...
В тот день, когда Барсуков прилетел в Хатангу уговаривать его на директорство, Ноздряков взял лодку и попросту спрятался на озере. Тут его и разыскал секретарь окружкома с вертолета.
Два дня Ноздряков с каюром петляли по тундре. Спали на снегу. А снег был, как железо, и от мороза хоть пропадай. Меховая парка только и спасала: Бориса Яра они нашли в стойбище у Янадора.
— Ты что же, черт, чуть не замерз из-за тебя.
— Извини, Ноздряков, далеко уходил. «Дикари» поблизости все пастбища выбили. Хоть к самому морю подавайся.
— Олешек из стада увели?
— Олешек уберег, — сказал Яр.
Ноздряков объяснил:
— А я ведь зачем приехал к тебе: окружком просит еще раз посоветоваться — как промысел «дикарей» наладить. Собирай людей. Я вам тут, кстати, продукты привез, свежие газеты.
Про это и говорит с коммунистами директор совхоза в затерянном в бескрайней тундре тепло прогретом чуме. Охота на «дикаря» — это хорошо, промысловый сезон на два-три месяца продлится, заработок опять же.
— Это-то верно, — раздумывает вместе с ними Ноздряков. — Дело-то оно несложное — с ружьем на «дикаря». А за домашним стадом смотреть не так уж будешь — тут потруднее. Вот в совхозе «Северный» пять лет назад было две с половиной тысячи оленей, а сейчас ни одного.
Старый оленевод спрашивает:
— А почему? Знаешь? — И сам же отвечает: — Пастбища выбили. В том числе, «дикарь» выбил.
— Так-то оно так.
— Но где гарантия, что мы не только сохраним, но и увеличим свои стада? — спрашивает директор.
Борис Яр говорит:
— А наша сознательность?
Необычное это было собрание. Сидят люди кружком в чуме на оленьих шкурах, покуривают, пьют чай, неторопливо разговаривают... Когда прилетели в совхоз, Барсуков, узнав, что директор без него ездил в тундру, хмуро сказал:
— Мог бы подождать.
