Потихоньку-полегоньку сколачивал Мирошников смену. Начали вводить коэффициент трудового участия. Старики было заартачились: это что ж, мол, мы будем горбатиться на желторотых? Напарник Мирошникова, добрый, честный парень, им в ответ:
— Сами-то с чего начинали?
— Так когда это было.
— Мало вам Мирошников помогал.
Двое вообще ушли из бригады. В начале месяца смена простояла: одно не ладится, другое не клеится. Сейчас все пошло по-другому: Мирошников наводил дисциплину в смене. Забурили забой, свободная минута, Мирошников: «А ну, ребята, пойдем помогать взрывникам заряжать забой». Или сам станет на лебедку. А то присядут ребята, кончив дело, он попросит: «Давайте на очистке пошуруем: все скорее дело пойдет».
Облачившись в робу, заправив лампу, прихватив «тормозок» с обедом, он вместе со всеми спускается в шахту. Потом они едут в тесном вагончике электропоезда, еще пять — семь минут — и на месте. Начинают настраивать забой. Подтягивают вентиляционные рукава, ломиками отбирают заколы.
Рядом кто-то спросил:
— Что, Алексеич, сын приехал?
— Прибыл.
— Ну, значит, будет кому батю сменить.
Мирошников чуть не охнул: это ж прямо как на больную мозоль, ответил односложно:
— Он на каникулы. И потом — специальность не наша.
И чуть позже в гуле перфораторов, в пыли и сутолоке работы стал думать. А чего это, собственно, я переживаю? Парень на ногах, хорошая специальность будет. Ну не пойдет по моим следам, что ж? Может, из него архитектор выйдет лучше, чем из меня проходчик.
Возвращается со смены и опять начинает думать про то, что вот все у него есть — и квартира в Норильске, и кооперативная на материке, и «Жигули», а Сашке это все вроде бы «до лампочки», он все про то, каким должен быть дом на селе. Одно слово — архитектор. Да оно и хорошо.
А все-таки, все-таки хотелось бы, чтоб династия была горняцкая — Мирошниковых. Впрочем, стоп, а Лешка в третий класс перешел. Есть ведь еще и Алексей Мирошников.
...Что ж это я, все о детях и о детях. А может, и верно: для чего колготимся день-деньской, страдаем, радуемся, переживаем на работе? Чтобы жизнь была лучше. Вот год прошел, и пришел новый. Этот новый уже для них, для детей. И потому, наверно, переживает секретарь горкома Перегудов за своего, и Григорьев о своих печется, чтоб выросли порядочными люлдьми, чтоб не надломились, как Тимченко. И Мирошников о том же: есть, мол, еще младший, Алексей. Так это и хорошо: дети должны быть счастливее нас.
В Карауле по зыбкой лесенке в самолет взобрался мужичок в легком пальто, в летних ботинках (на улице был мороз под пятьдесят), сел на жесткую скамейку, подобрал под сиденье ноги и, казалось, задремал. Когда самолет поднялся и поплыла под крылом занесенная глубокими снегами тундра, а гул мотора стал потише, Барсуков спросил новенького:
— Не иначе, сессия райсовета закончилась, Василий Иванович?
Мужичок односложно отозвался:
— Ага, закончилась.
— Домой, значит, в совхоз.
— Ну да, — новенький открыл один глаз.
— Сколько рыбы-то взял нынче?
— Так что семь тонн.
— Ай да ловко врешь?
— Так мы с женой вдвоем промышляем.
— И то много.
Мужичок открыл оба глаза, сел попрямее:
— И всё-то ты знаешь, секретарь.
— Если бы все? — вздохнул Барсуков. Новенький помолчал. Он думал. Он был рыбаком и охотником. А Барсуков — секретарем окружкома партии, которого он знал много лет и не узнал сегодня, в самолете. Им предстоял очень важный разговор. Тот самый, которому оба в душе придавали важное значение. Василий Иванович Яр начал:
— Неладно выходит, Владимир Иванович. Сам видишь: рыба не идет, на песца всего два вездехода в совхозе. Дела нет. — Василий Иванович выпростал из пальто и показал задубленные от воды и мороза руки: — «Дикаря» надо промышлять. И себе польза, и государству. Я хотел на сессии выступить, а мне говорят, что, мол, Москва и то знает.
— Василий Иванович, это ведь дело не простое. Это государственное дело.
Василий Иванович спросил:
— А я на кого работаю, не на государство, что ли?
— Но и на себя тоже.
— Вот то-то, — подхватил Яр.
Давно идут разговоры в совхозах о промысле «дикаря», дикого оленя. Но при всей очевидности выгоды дело это и в самом деле не простое. Еще и еще раз обдумывают его в окружкоме, и сегодня, направляясь в тундру, долго и обстоятельно говорит о нем Барсуков со старым охотником.
О Василии Ивановиче Яре я знал от Барсукова раньше. Накануне поездки в совхоз мы сидели у секретаря дома. За окном по твердому, как железо, насту мела тягучая поземка. Говорили о нелегких условиях Таймыра. Жена секретаря, Надежда Дмитриевна, учительница местной школы, не очень прислушивалась к нашему разговору. Но раз как-то вставила:
— Какие теперь трудности? Вспомни Лескино — воду изо льда таяли.
Лескино — далекий северный поселок, они потом вспоминали, я заметил, часто. Там молодой полярник москвич Барсуков впервые увидел юную учительницу, там прошла их трудная, но прекрасная молодость. В Лескино же познакомились и с Василием Ивановичем Яром, тем самым, которого Барсуков встретил в самолете...
