Накануне в городе прошел сильный дождь. И от этого на окраинах грязь была непролазная. По глубоким колеям, с заносом на поворотах черная «Волга» подкатила к неприметному дому. Из нее вышли трое: первый секретарь обкома партии Мукашев, председатель облисполкома Кушеков и его заместитель Еркинов, знакомый с человеком, к которому они ехали.
— Это здесь, — сказал Еркинов и показал на ветхий забор. На калитке сидел невозмутимый орел.
— Вы уверены?
Они подошли поближе и увидели подворье: два осла стояли, понурив головы, стайка собак резвилась на солнце, в луже плескались, опекаемые лебедем, с десяток гусей и уток.
— Откуда они?
— Бездомных подбирает.
— А сам хозяин?
— Да здесь где-то... Кирилл!
И вдруг вся живность во дворе молча кинулась к калитке. Даже орел, сидевший до этого, как каменное изваяние, с шипением повернул голову в их сторону. Еркинов спокойно сказал:
— Они не тронут.
...Он вышел к ним, улыбчивый, синеглазый, в стоптанных ботинках, в старом сером берете.
— Проходите, пожалуйста, грязно у нас. Ведь дождь...
Поздоровались. Познакомились. Секретарь обкома, улыбаясь, спросил:
— Так где эти, ваши?
— Да там они, дальше, — Кирилл стал пояснять: — Только там того... еще грязнее...
Мукашев поглядел на свои начищенные штиблеты, сдержанно пошутил:
— А мы не гордые, Кирилл Игнатьевич, ради такого дела где угодно пройдем.
— Ну что ж, — оживился Кирилл, — тогда идемте.
Он повел их за дом и показал то, ради чего они сюда приехали. Кирилл Шпак разводил кроликов. Великое множество кроликов топтало тесный двор. Он придумал на основе многих научных методов свой оригинальный способ разведения кроликов — разумный, экономный и быстрый. И когда показывал приехавшим свою схему расположения кормушек, разъяснял, что и как, секретарь обкома сказал председателю исполкома:
— А в этом что-то есть. Изучить надо.
— Надо изучить, — согласился председатель. — Но вы гляньте, ака, — и он показал на штабеля невыделанных кроличьих шкурок под навесом.
— А это что?
— Это шкурки, которые девать некуда.
— Так сдайте их, — сказал он Кириллу.
— Но надо ж их еще выделать.
— Да, выделать надо... Ну а мясо от этих кроликов где?
— Мясо? Сам ем, соседям... — Кирилл засмущался, — ну и продашь кому-то. Не без этого. А потом у меня вон какая орава зверья, ее тоже чем-то кормить надо...
Потом они сидели в доме у Кирилла и говорили о насущном деле. Собеседники оказались дотошными: возможно ли это перевести на индустриальный метод. Еркинов вставил:
— Он же в комитет изобретений обращался.
— Ну и что?
— Отвергли. Говорят, кустарщина.
— А ты что? Ты же его друг! — спросил секретарь у Еркинова.
— А я что? — развел руками Еркинов: чуял за собой вину, да и не все он мог...
Опять сидели и говорили долго: как кормить, а много ли надо материала на такое сооружение, если, скажем, не как у тебя — две тысячи, а полмиллиона. А уход? А ветеринарное обслуживание?
— Вы, говорят, работаете мастером на заводе? — поинтересовался секретарь.
— Да, в кирпичном цехе.
— А, вы тот самый — с кирпичом в портфеле... — Мукашев, подумав, сказал: — А если вам предложим хозяйство?
— Так я же работаю.
— Ну, скажем, если просто поможете: консультантом, так сказать.
— Это можно. Своих маток-крольчих отдам.
Мукашев отмахнулся:
— Да не о том разговор. Ну, вот могли бы вы помочь наладить в одном хозяйстве это дело, обосновать?
— Наверное, мог бы.
— Давайте подумаем...
Потом они вместе поехали на кирпичный завод. И Кирилл рассказывал им про свои «кирпичные» дела. Но это уже другая история...
А с кроликами решилось так. Скоро за Кириллом приехал «уазик». И замотался Кирилл между своими кирпичным цехом и совхозом. Ездил. Крутился. Помогал строить, внедрял, так сказать, свой метод. Наладил хозяйство...
Но дело-то главное свое, с кирпичом, тянуло к себе. Как ни говори, а то, с чего он начинал, — не отнимешь. А начинал он здесь, в Гурьеве, непросто.
Черный человек шел по белому снегу. Сажа въелась в кожу. Только зубы были белыми. И белки глаз. Он возвращался с работы протоптанной им в поле тропкой. По сторонам — вешки. Это чтоб не сбиться с дороги: человек читал книжку на ходу. Когда он подходил к дому, женщины говорили его жене:
— Он что у тебя?
— Он такой просто человек. Хороший, — отвечала она без смущения.
Люди пожимали плечами…
Непривычное в человеке порой вызывает у нас чувство удивления или восхищения, а у некоторых — внутреннего протеста: почему не так, как у всех. И вообще для чего это все, если есть давно устоявшееся, проверенное, привычное.
О нем говорили:
— Зимой лед на Урале, мороз, аж кожа дубеет, а он разденется и — бах в прорубь.
— Ну и что?
— Как что? Еще он говорит: всю область завалю самым крепким кирпичом, только дайте возможность...
...Мы сидели с Кириллом в столовой. Подошел паренек, сказал:
— Игнатьич, я ведь тебя помню... До сих пор стоит на Мангышлаке башня Шпака и под ней колодец. Люди спасибо говорят.
— За память спасибо тебе тоже.
Когда парень отошел, Кирилл сказал:
— Мангышлак — моя первая любовь.
