Воцаряется тишина, пока она рассматривает меня. Я тоже не решаюсь ничего сказать, погрузившись в дрожащий взгляд ее синих глаз. Я пытаюсь не задерживаться на ее перевязках, на ее положении под покрывалом — словно малейшее движение рискует спровоцировать резкую боль.
Ледибаг, лежащая на животе, спина в крови, глаза приоткрыты, но неподвижны, пусты.
Эта картина преследовала меня день и ночь. Я отворачиваюсь. Стоп. Больше не думать об этом… Она здесь, она жива. Только это важно.
— Папа… Можешь оставить нас на несколько минут, пожалуйста? Тебе тоже стоит сходить поесть.
Том наклоняется к ней. Его крупная рука нежно гладит дочь по волосам.
— Уверена, крошка? Переезд сегодня утром сильно тебя утомил. И у тебя еще недавно был жар…
— Всё будет хорошо. Обещаю, я буду внимательна.
Она посылает ему обезоруживающую улыбку, которая явно проникает прямо в сердце отца, не говоря уже о том, что переворачивает мое. Он покорно кивает и целует дочь в висок.
— Отлично… Тогда я присоединюсь к твоей матери. Мы вернемся через десять минут, хорошо?
— Да.
— До скорого, крошка.
Том встает с кресла и мотает головой, выдохнув с неуверенной улыбкой:
— Я доверяю ее тебе, Адриан.
Я благодарно киваю:
— Спасибо, месье Дюпен. До скорого. Приятного аппетита.
После этого он приглашает моего телохранителя последовать за ним.
— Месье, могу я предложить вам кофе? Сандвич?
Тот напрягается, потом спрашивает меня своим обычным подозрительным взглядом, нахмурив лоб. Я строю ему самую невинную мину — искреннюю в кои-то веки.
— Всё хорошо, месье Г. Я никуда не двинусь отсюда.
Мой телохранитель еще несколько секунд размышляет, а потом невозмутимо кивает. Он коротко указывает большим пальцем на коридор — обычный знак, чтобы показать, что он будет ждать прямо за дверью. А потом следует за Томом Дюпеном.
Выходя из комнаты, он посылает мне последний обеспокоенный взгляд. С тех пор, как он нашел меня в больнице, когда после моего появления там не прошло и часа, он не отходит от меня больше чем на дюжину метров. За исключением того случая, когда я умолял его пойти поискать информацию про Маринетт. Думаю, он страшно винит себя. Но, к счастью для него, в ту ночь он прочесывал город в поисках меня. Он не был в особняке. Как Натали. Как…
…Отец.
Дверь тихо хлопает, и в палату возвращается тишина, едва нарушаемая мечтательным гулом насосов, качающих морфин. Чувствуя себя неловко, я по старой привычке хочу покрутить Кольцо. Испытываю тревожный приступ тошноты, как каждый раз, когда замечаю его отсутствие на пальце. Обожжённая кожа на его месте по-прежнему в волдырях и болит.
Плагг. Где ты, старик? Твой новый Носитель хотя бы заботится о тебе?
Молчание давит. Мы одни, однако Тикки не появляется из своего потайного места. Маринетт больше не осмеливается смотреть мне в лицо, съежившись под покрывалом. Она делает неопределённое движение, словно желая коснуться перевязанной щеки, и в итоге заправляет за ухо прядь волос. Мое сердце останавливается.
Ее мочки слегка обожжены. И Серьги исчезли.
Надежда и тревога перехватывают горло — так сильно, что мне больно.
А что, если…
Я с усилием подкатываю кресло, чтобы расположиться прямо рядом с кроватью. Молча протягиваю руку и беру ее хрупкую ладонь. Она сначала вздрагивает, а потом робко пожимает мою руку в ответ, опустив глаза — как всегдашняя Маринетт, которая избегала моего взгляда в классе.
…а что, если она уже не помнит?
И я шепчу — хрипло и едва слышно:
— Моя Леди?
Ее синие глаза расширяются, впиваются в мои. Потом они вспыхивают. Она резко вдыхает, как если бы до тех пор задерживала дыхание.
— Котенок?
Я в восторге живо киваю. Очень бледная, она закрывает глаза и разражается слезами. Ее ладонь сжимает мою с такой силой, что наши пальцы белеют.
— О, Котенок! Котенок! Ты жив! Никто не хотел мне ничего говорить!
— Моя Леди. Моя Леди! Мы здесь, и мы по-прежнему помним!
Я тоже плачу, не в состоянии сдержать слезы. Запертый в своем кресле, я прилагаю колоссальные усилия, чтобы вытянуться и опереться локтями о матрас, игнорируя боль, которая при каждом движении пронзает ногу. Ее ладонь скользит по моим перевязанным рукам и цепляется за мою футболку, после чего она рыдает еще сильнее, обессиленная. Я отдал бы всё за возможность обнять ее, прижать к себе, как я обнимал ее там, до взрыва. Но больно видеть, с каким трудом она двигается, и я угадываю бинты, покрывающие ее плечи и тело под больничной сорочкой. Я так боюсь сделать ей больно, что ограничиваюсь тем, что целую ее в лоб. Она сворачивается поближе ко мне, смеясь и рыдая одновременно. Ее распущенные волосы такие мягкие. Я вновь чувствую ее запах, ее тепло.
— Маринетт… Моя Леди!.. В новостях не перестают говорить об исчезновении Ледибаг и Черного Кота, я думал… я правда думал, что… что ты…
Неиссякаемые слезы текут по моим щекам. Я всхлипываю снова и снова, чувствуя невероятное облегчение.
