Я плачу от облегчения. Месье Г. пишет мне, что она под болеутоляющими после операции, которая длилась около десяти часов. Ее рана на спине была настолько серьезной? Были ли у нее другие?
По крайней мере, ее родители с ней. И Тикки наверняка заботится.
Обожжённую руку дергает, незначительная, но такая особенная среди других боль. Потеря Кольца и воспоминания преследуют меня.
Проходят часы. Никаких следов Плагга. И месье Г. не может получить больше сведений о Маринетт: его заметила команда реанимации, когда он фотографировал, и его чуть не арестовала охрана больницы.
— Добрый день! Это Маринетт. Меня нет, но оставьте сообщение!
Я пытаюсь позвонить родителям моей Леди, но в интернете я нашел только стационарный телефон пекарни, на который никто не отвечает.
У меня больше не было приступов паники, но мое самочувствие становится всё хуже. Стоит лишь закрыть глаза, как я снова вижу Ледибаг, окровавленную и без сознания — и фотография, на которой Маринетт мирно спит в кровати интенсивной терапии, ничего не меняет. В течение двух дней я почти не спал — в основном, потому что я боюсь.
Боюсь кошмаров. Боюсь снова увидеть пожар, бабочек или хуже: телевизионные съемки особняка, превратившегося в пепел. Боюсь услышать искаженный голос отца, который вместо того, чтобы сказать, что гордится, во сне упрекает меня в том, что всё это — моя вина. Что мамина жертва была напрасной. Что он умер из-за меня.
Это неправда, я знаю. И однако…
Я боюсь засыпать, потому что боюсь проснуться, всё забыв. Я боюсь, что она перезвонит мне слишком поздно, когда я уже не смогу ее узнать. Боюсь, что, очнувшись, она окажется совсем одна и испытает всё то, что сейчас переживаю я.
Наступает вечер. Этой ночью я тоже не буду спать. Не может быть и речи.
— Добрый день! Это Маринетт. Меня нет, но…
Я роняю телефон на одеяло. Заглушаю рыдания подушкой.
Отец. Плагг.
Моя Леди!..
День + 3.
Урчит лифт. Я против воли сонно покачиваю головой. Я истощен, мне сложно сосредоточиться, и морфин, который по-прежнему вводят мне через капельницу, нисколько не помогает.
Спящая Маринетт. Далекая, недоступная. Бледная. Слишком бледная.
Ледибаг. Неподвижная Ледибаг. Покрытая пеплом и кровью.
Лифт останавливается, металлические створки с позвякиванием открываются, и я дергаюсь, расширив глаза — нет, не засыпай!
Месье Г. катит мое кресло-каталку по белому коридору. Я вижу проплывающие мимо двери палат до тех пор, пока не останавливаюсь перед определенным номером. Телохранитель обходит меня и приближается к белой двери. Он бросает на меня вопросительный взгляд из-под кустистых нахмуренных бровей, молчаливый как всегда. Несмотря на ком, поднимающийся в горле, мне удается прошептать:
— Всё нормально, месье Г. Пожалуйста.
Он серьезно кивает в ответ и медленно и тихо стучит в дверь три раза. Несколько секунд спустя раздается приглушенное «Войдите». Сердце подпрыгивает у меня в груди, и на короткое мгновение я покрываюсь холодным потом. Я прячу дрожащие руки под плед, который покрывает мои колени. Я вдруг думаю, что отдал бы всё, чтобы отсрочить момент. Но чего ради отступать? Я уже три дня предаюсь в больничной палате мрачным мыслям. Три дня топчусь на месте, не в состоянии сосредоточиться, не в состоянии заснуть, чтобы не видеть один кошмар за другим.
Мне надо знать. Надо!
Мой телохранитель открывает дверь палаты, молчаливо приветствует тех, кто там находится, и проворно отступает. В кресле рядом с кроватью сидит мужчина. Он ошеломленно выпрямляется.
— Адриан?
Он встает и закрывает от нас — инстинктивно? — того, кто лежит в кровати. Я улыбаюсь и делаю приветственный жест.
— Добрый день, месье Дюпен. Как вы?
Том Дюпен спохватывается и улыбается одновременно ошеломленно и приветливо. Он приветствует меня и моего телохранителя, который вернулся на свое место позади меня.
— Хорошо, но вопрос скорее следует задать тебе, малыш! Как… Как ты себя чувствуешь?
Его взгляд невольно скользит по бинтам, покрывающим мои руки, по левой ноге, зажатой в шину, которая торчит из-под покрывала.
— Неплохо, на самом деле. Учитывая, что я по-прежнему под успокоительными, — шучу я, указывая большим пальцем на нависающую надо мной капельницу, прикрепленную к кронштейну моего кресла.
Том Дюпен кивает, слабо улыбнувшись. Его усы вздрагивают, и я чувствую, что он подбирает слова. Имя моего отца повисает между нами. Горе снова пронзает меня, но я не обращаю внимания — не время срываться.
— Мы можем войти, месье Дюпен? Всего на несколько минут?
— О, да, конечно…
Он отступает в сторону и, рискуя задеть соседние мониторы и капельницы своей мощной фигурой, быстро решает снова сесть, вжав голову в плечи. Та, что занимает кровать, неподвижна под белыми простынями, лежит на правом боку. В сознании.
— Привет, Маринетт.
Месье Г. останавливает кресло на почтительном расстоянии. Маринетт моргает с лихорадочным и сонным видом — она явно тоже под морфином. Наконец, раздается ее голос — очень слабый, нерешительный.
— Привет, Адриан.
