Артему понравился этот скромный человек с чистым сердцем и светлым умом. Уже с первого взгляда между ними установился тот сердечный, незримый для постороннего глаза душевный контакт, который бывает только между давними и проверенными разными жизненными испытаниями приятелями. Соснин вел себя удивительно просто и естественно, будто был не в партизанском отряде, а на общественном дворе или в артели смолокуров. Он из деликатности не проявлял любопытства ни к чему, что не касалось больного, за все время не задал ни одного вопроса, отвечая на который Артему пришлось бы кривить душой.
— Что ж, мне пора! — заторопился Соснин.
Ксендз достал из кармана пачку хрустящих рейхсмарок и протянул ему:
— Возьмите свой гонорар, Иван Иванович.
— Вот те раз! Зачем обижаете?
— Не обижаю, а забочусь о вас. Поверьте, эти марки — ваше самое надежное алиби.
Сокрушенно покачав головой, постучал себя указательным пальцем по лбу:
— А я-то думал… Что ж, пану Кашкину и тут повезло.
— Только не будьте с ним слишком щедры — это насторожит. Лучше постарайтесь, чтобы все на вашей улице увидели, как хорошо немецкие офицеры оплачивают ваш труд. Это будет только на пользу.
Тем временем по сигналу Артема из-за сенника выехала бричка, в которую была впряжена пара коней. Правил ими один из ближайших помощников Матвея Довгаля дед Оноприй — неказистый на вид, подслеповатый, заросший кустистой, какой-то жесткой щетиной маленький человечек неопределенного возраста с вечно красными веками и слезящимися глазами.
— Это ваш возница и спутник. Дороги в окрестных лесах знает как свои пять пальцев…
Оноприй сгреб пятерней промасленный картуз с головы, неумело поклонился, показав уже изрядно облысевшее темя и полный рот выщербленных желтоватых пеньков вместо зубов.
— Человек он разбитной и находчивый. Так что во всем можете на него положиться, — добавил Артем, заметив несколько удивленный взгляд Соснина.
Они еще раз все вместе поблагодарили врача за помощь, уложили в сене на передке брички нехитрые партизанские подарки и уже приготовились было пожать на прощанье руку, как Иван Иванович обратился к ним с хитрой улыбкой:
— Скажите, бога ради, товарищи хорошие: а почему это вы со мной, человеком мало вам известным, столь доверчивы? Почему не предупреждаете, не берете подписки или хотя бы слова молчать?
— А зачем?
— Как это — зачем? А вдруг я, возвратившись в Малин, немедленно сообщу оккупационным властям, где был, что делал и с кем встречался?..
— Извините, Иван Иванович, но подобные шутки вам абсолютно не к лицу, — покачал головой Ксендз.
— А я не собираюсь шутить, я вполне серьезно спрашиваю: вы что, всех здесь с раскрытыми объятиями встречаете и провожаете?
— Если серьезно, далеко не всех. С другими у нас и разговор другой. Что касается врача Соснина… Это же нужно быть совершеннейшим болваном, чтобы не понять, что человек, который, рискуя не только собственной жизнью, но и жизнью своей семьи, не раз предоставлял убежище, оказывал медицинскую помощь беглецам из лагерей военнопленных, который по доброй воле спас не один десяток советских граждан от немецкой каторги, просто неспособен донести. Нет, сто раз нет! Так зачем же тогда клятвы, заверения?..
Было видно, что Соснин доволен таким ответом.
— Все это правильно… Но откуда у вас такая информация?
— Не суть важно. Главное, информация достоверная. Разве не так?
Соснин и не собирался возражать. Начиная с прошлой осени в его домике в самом деле находили надежное укрытие и окруженцы, и беглецы из фашистской неволи; не одному из малинцев он помог избежать отправки на немецкую каторгу. Но кто еще, кроме жены, дочери и сына, может об этом знать?.. «Из каких источников партизаны узнали о моих сокровенных секретах? Неужели кто-нибудь из домашних?.. — И вдруг у него мелькнула догадка: — А куда иногда в праздничные дни уходит Нина?.. Что, если она связала свою судьбу с этими людьми?.. Только почему же скрывает это от меня? О Нина, Нина, дитя мое солнцеликое!..»
— Что же, я благодарен за высокое доверие, — наконец сказал он, — Очень благодарен! Это ныне такой для души бальзам… Ведь слышать за спиной «немецкий прислужник», а то и проклятья и угрозы, скажу вам, нелегкое испытание.
— А вы на судьбу не очень жалуйтесь, — ответил Артем с улыбкой. — Эти шепотки да проклятья — и горе ваше, и одновременно спасение. Пусть фашисты считают, что вы и в самом деле их прислужник, а когда придет наше время… тогда все станет на свои места.
— Поскорее настало бы это время! Сил уже нет ждать его…
— Выше голову, доктор!
Соснин уже было встал на подкрылок брички, но вдруг соскочил на землю и обратился к партизанам:
— Если уж на то пошло… Нам, наверное, еще не раз придется встречаться. А если честно говорить, не очень хотелось бы мне каждый раз топтать сюда тропинку. Кто-нибудь когда-нибудь да повстречается на дороге. И не станет ли эта дорога известной тогда и гестаповским шпикам?..
