— Ну так вот что, товарищи, не будем зря терять времени, — решительно взял в свои руки инициативу Артем. — Нам известно о вашем гуманном поступке, и сейчас мы искренне рады приветствовать вас, настоящих интернационалистов. Ведь вы, несмотря ни на что, не подчинились преступным приказам и не применили оружия против ни в чем не повинных советских женщин и детей. В конце концов, между братьями так всегда и должно быть. Нам хотелось бы, очень хотелось, чтобы этот ваш поступок послужил примером для всех словацких воинов на Восточном фронте. За тысячелетнюю историю между нашими народами никогда не было ни вражды, ни столкновений, и святейший наш долг — не допустить этого сейчас.
Словаки утвердительно кивали.
— Э, если бы не Гитлер да не этот торбохват Тисо!.. Разве мы пришли бы сюда как завоеватели? Нас силком пригнали на Украину. Но словаки не были и не будут врагами русских людей!
— Мой друг Витольд уже сказал: партизаны никогда не оставляют в беде тех, кто проявил доброе отношение к советскому народу. Вот и сейчас мы пришли, чтобы спросить: чем можем вам помочь?
Ян Шмат удивленно развел руками, дескать, какой же еще помощи просить, если вы и так сделали для нас все, что только можно сделать, — вырвали из гестаповской петли.
— Вы люди вольные и можете сейчас по собственному усмотрению выбрать для себя дальнейший путь, — продолжал Артем. — Но вы люди нездешние, и на первых порах вам придется нелегко. Так вот, когда попадете в трудное положение, можете рассчитывать на нашу помощь.
— А зачем нам сушить голову над дальнейшим путем, если его нам судьба сама подсказала? — вдруг горячо заговорил худощавый словак со знаками различия десятника[8]. — Мы уже тут думали… Назад, в казарму, нам дорога навсегда отрезана. В Словакию показываться тоже нельзя — там жандармы наверняка ищут нас. К линии фронта, где можно было бы сдаться в плен, нелегко пробиться… Следовательно, один-единственный путь у нас отныне — только плечом к плечу с вами! Так что просьбу большую имеем: примите к себе.
Просьба словаков была вполне разумной и закономерной, однако Артема как-то неприятно поразила легкость и, можно сказать, даже легкомысленность, с которой говорил о своем выборе симпатичный десятник. В партизанские отряды, по твердому убеждению Артема, людей ведь должно вести высокое сознание своего гражданского долга, а не какой-то там слепой случай.
— В самом деле, нам некуда больше податься, — по-своему понял молчание Артема Ян Шмат. — Отныне ваш враг — это и наш кровный враг. Следовательно, и дорога у нас должна быть общей…
— Только общей! До последних дней жизни общей!
— Конечно, мы понимаем: честь воевать под командованием генерала Ковпака, Калашника или Орленко нам нужно еще заслужить. И мы хотим заслужить! Дайте только оружие…
— А оружие, кстати, партизаны ни у кого не выклянчивают, а добывают в бою, — будто между прочим пустил шпильку Заграва.
— Нам бы только на первый случай. Ну, вроде как взаймы… — смутился Шмат. — А там хоть целый вагон оружия добудем. На пристанционных складах в Малине его полно. А охраняют склады словаки же…
Это сообщение явно заинтересовало Заграву. Он заерзал на месте и нетерпеливо начал расспрашивать:
— А к этим складам можно пробраться? Какая охрана? Взрывчатки там, случайно, нет?..
Но тут в разговор включился Ксендз:
— Об этом потом, Василь. — И повернулся к словакам: — Я хотел бы знать, как к вашему поступку отнеслись соотечественники? Осуждали за невыполнение приказа союзников или, может, сочувствовали?
