Только в ту зиму, как назло, почему-то мало поступало заказов. Вот он и изнывал в безделье, перематывая тугие клубки невеселых мыслей. И с нетерпением ждал весны, с приходом которой в кузнице всегда прибавлялось работы. И она вскоре пришла — весна сорок первого года. Удивительно дружная и погожая, щедрая обильными дождями и буйными всходами. Но ничего утешительного не принесла она Ивану. Хотя следом за половодьем начали затихать сплетни, однако новая неприятность свалилась на голову Потепушенко — в кузницу с каким-то тайным и непостижимым намерением вдруг начала учащать Явдошка. Приходила с младенцем на руках, становилась напротив дверей и во всю глотку начинала порочить его обзывать грязнейшими словами, проклинать на чем свет стоит. И так почти каждый день. Он уже и просил ее уняться, и молил христом-богом, но ничто не помогало. Явдошка будто поклялась сжить его со свету. И он, не зная, как дальше жить, куда деваться от стыда, уже не раз было поглядывал на осиновую перекладину.
Именно в эти, самые невыносимые в его жизни дни вдруг донеслась до Терпения тревожная новость: война! Она буквально потрясла Ивана. Тотчас же поблекли, испарились куда-то все его собственные невзгоды — на первый план выступило всенародное большое горе.
В тот же день, 22 июня, Иван, бросив все свое хозяйство, потихоньку, напрямик через поля и ложбины, направился в районный центр, чтобы упросить начальство записать его в армию. Только и в этом деле ему не повезло. В военкомате его долго осматривали со всех сторон врачи, выслушивали да выстукивали, пока не вынесли приговор: нет! Дескать, туговат на слух. Но на этот, раз Иван твердо решил добиться своего, любой ценой попасть в армию, чтобы выполнить свой священный долг. Потому он как сел в коридоре военкомата, так около недели и не выходил оттуда, пока кто-то из командиров не сжалился над ним и не приписал в воинскую часть, отправлявшуюся куда-то под Белую Церковь.
Правда, это была вовсе не та часть, в которую он хотел бы попасть. Если других мобилизованных сразу же обмундировывали, вручали оружие и посылали на фронт, то Ивану выдали лишь брезентовый фартук и определили молотобойцем в ремонтно-механическую походную команду. Там он изо дня в день подковывал коней, налаживая воинские повозки, в то время как где-то на западе его ровесники насмерть стояли на оборонных рубежах, поражали мир подвигами. Но Иван не сетовал на судьбу, ибо твердо верил: когда-нибудь настанет и его час. Особенно после того, как погожими летними вечерами далекие зарева начали полыхать на горизонте и все чаще стали доноситься отзвуки артиллерийских канонад. Но случилось так, что он нежданно-негаданно попал в плен, так и не произведя ни единого выстрела.
Однажды на рассвете в конце июля его внезапно разбудили близкие взрывы, надсадный рев моторов и бешеная стрельба. Выскочив из риги, где ночевали ремонтники, он увидел на колхозном подворье приземистые танки с белыми крестами на башне, а возле них, как муравейник, — гитлеровцы в серо-зеленых мундирах. Не имея чем обороняться, он с однополчанами бросился было через огороды к плантации подсолнухов, начинавшейся сразу за селом. Но там их встретили вражеские автоматчики, прижали плотным огнем к земле, а затем подняли на ноги, обыскали каждого и погнали в ближайшее глинище, где уже сидело десятка полтора таких же ошеломленных неожиданным пленом, оторопевших от отчаяния, полураздетых пленников. Вот с этого глинища под Белой Церковью и началось для Ивана хождение по мукам в фашистском пекле.
Сборный пункт военнопленных. За ним — пересыльный лагерь, сортировочно-фильтрационный, специальный. Примерно через месяц в тысячной колонне «гефангенов» под усиленным конвоем перегнали Ивана в Житомир, в стационарный лагерь на Богунии. Изменялись названия лагерей, изменялось место их расположения, изменялся состав охранных команд, но повсюду неизменными оставались нечеловеческие издевательства, голод и внезапная смерть. Смерть буквально на каждом шагу!
Именно на житомирской окраине в Богунии, где под открытым небом мучились около тысячи обреченных на медленное умирание вчерашних мирных советских тружеников, познал Иван вкус древесной коры, научился питаться вырытыми из перетоптанного тысячами ног грунта корешками пырея и разными личинками, утолять жажду из дождевых луж. А главное — он с неумолимой ясностью осознал: в гитлеровском рейхе жизнь порабощенных людей не имеет ни малейшей ценности. Пленных сотнями расстреливали ежедневно, их травили собаками, морили голодом, они умирали, как мухи на морозе, от болезней и холода, и все это было узаконено, возведено в норму отношений арийских «сверхлюдей» с покоренными. От природы Иван был добрым, даже мягкосердечным человеком, но с каждым днем пребывания под фашистской нагайкой он постепенно зверел, проникался страшной, неутолимой ненавистью. И жил одним-единственным желанием — поскорее вырваться на волю, чтобы потом мстить, беспощадно мстить!
